Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Закат над Кремлем

100 лет назад, 7 ноября 1918 года

Мемориальная доска «Павшим в борьбе за мир и братство народов» работы Сергея Коненкова.
Открыта Лениным 7 ноября 1918 года на стене Сенатской башни Кремля,
посвящена памяти павших борцов Октябрьской революции.

В 1948 году, когда сделали проход из Кремля в Мавзолей через Сенатскую башню,
мемориальная доска была снята со стены и отправлена в Ленинград, в Государственный Русский музей.
В 1961 году под наблюдением С. Т. Коненкова доску отреставрировали.

Collapse )

Закат над Кремлем

КРАСНОЙ АРМИИ герои


50-тысячный зал стоит

Композитор Лев Книппер. Стихи Виктора Гусева.

Симфония № 4 «Поэма о бойце-комсомольце», собственно для которой Лев Книппер первоначально и сочинил мелодию «Полюшко-поле», ставшую впоследствии лейтмотивом этого произведения, впервые была исполнена в 1934 году Оркестром национального радио, дирижировал которым А. В. Гаук. Известный трубач Георгий Орвид, игравший в то время в этом оркестре, вспоминал: Мы все сразу полюбили песню «Полюшко-поле» и как-то говорим композитору: «Какую красивую русскую народную песню вы нашли!». Сконфуженный, он нам ответил: «Это не фольклорная песня, именно я её написал.»

Из письма тёти композитора Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой актрисе М. П. Лилиной, 22—25 февраля 1934 года: ...23-го утром было «Воскресение», а вечером в Большом зале Консерватории шла первый раз Левина 4-я симфония: «Поэма о бойце-комсомольце», очень монументальное произведение и очень эмоциональное. Вы представляете себе мое волнение! Я не судья, но от многих слышала серьёзные отзывы, и писали о нём как о мастере и трепетном художнике. В этой симфонии есть чудесная песня «Поле, полюшко», которую уже поют в концертах с большим успехом. После концерта, в котором играли, в первом отделении, Вагнера и Берлиоза (это соседство меня пугало, но книпперовская музыка не пострадала и имела очень хороший успех

[запись 1934 года. Поёт Народный артист СССР, Солист Большого театра Союза ССР Никандр Ханаев. Оркестр ГАБТ.]


[запись 1944 года. Оркестр Гленна Миллера]


Закат над Кремлем

Лауреат Сталинской премии композитор Борис Андреевич Мокроусов

Вот мало кто знает, что фильм "Неуловимые мстители" стал последним из немногих фильмов композитора Мокроусова.
И любимую песню Яшки-цыгана, как и другие песни фильма, родили Мокроусов и Рождественский. (Только слова романса «Белокурой Жози», которую исполняла Инна Чурикова, написаны режиссёром картины Э. Кеосаяном.)
Песня неуловимых мстителей («Бьют свинцовые ливни…») (исполнял Владимир Трошин)
Куплеты Бубы (Борис Сичкин)
Песня Яшки-цыгана («Выглянул месяц…») (Василий Васильев)
Песня о сатане (Лев Барашков)
а также
Мокроусов обработал как аранжировщик мелодию трёх песен (звучат во время гулянки атамана Сидора Лютого и его банды в кабаке): русская народная песня «Сизый голубочек», песня «У самовара я и моя Маша», еврейская народная мелодия «Семь-сорок».

Великий мелодист, большой Мастер, огромной души человек оказался настоящим музыкальным хулиганом и вволю порезвился при работе над фильмом..







а знаете за что Борис Андреевич получил в 1948 году Сталинскую премию 2 степени? за песни «Заветный камень», «О родной земле», «Одинокая гармонь», «Хороши весной в саду цветочки…». При этом.. денежный фонд Сталинских премий складывался из его гонораров за книги и статьи. Вы, нынешние, ну-тка!

Он родился 27 февраля 1909 года и прожил всего 59 лет.

Память

пару дней назад в Америке скончался Марк Терлицкий

 

Оркестр ресторана «Курортный», Сочи, 1960. Владислав Грачёв, Михаил Царев, Юрий Мушперт, Марк Терлицкий, Норик Енгибарян
Оркестр ресторана «Курортный», Сочи, 1960. Владислав Грачёв, Михаил Царев, Юрий Мушперт, Марк Терлицкий, Норик Енгибарян

Марк Терлицкий - "Любить человека" (1972)
кадр из фильма "Любить человека" (реж. С.А. Герасимов, 1972)


Кохинор на телевидении. Солистка - дочка кохиноровца Марка Терлицкого Оля. Подпевает ей В. Кувырдин. Дирижер - И. Покровский

[репетиция Кинопанорамы]
Репетиция «Кохинора» на центральном телевидении. 20-летие «Кинопанорамы», 1982 год. До выступления так и не дошло - запретили, Э. Рязанов был взбешен и вскоре ушел из «Кинопанорамы»
Закат над Кремлем

Выставка скрипок Страдивари в Музее имени Глинки

Событие года в Музее музыки! Открывается выставочный проект «Миф Страдивари»

Имя Антонио Страдивари входит в первую десятку самых популярных и известных по всему миру итальянских имен. С момента появления его изумительных по красоте и звучанию скрипок – уже более трех столетий – они, подобно живописным произведениям Леонардо да Винчи и Рафаэля, ценятся чрезвычайно высоко. Скрипки Страдивари признаны эталонными и до сих пор имеют самые высокие цены на аукционах. На инструментах его работы играли и играют ведущие скрипачи мира.
IMG_3199.jpg

На российско-итальянском выставочном проекте в Центральном музее музыкальной культуры, с 1 декабря 2017 года, будут представлены 15 инструментов работы Страдивари, Амати, Гварнери и других мастеров итальянской школы из фондов ВМОМК имени М.И. Глинки и Музея скрипки (Кремона).

Имя Антонио Страдивари окутано мифами относительно секретов его мастерства. Скрипичные мастера и исследователи разных профилей изучали и продолжают изучать инструменты великого мастера, дерево, грунт и лаки, пытаясь найти ответы на вопрос: в чем же заключаются секреты совершенства его скрипок?

Проект «Миф Страдивари» приоткроет завесу тайны: один из разделов выставки - «Мастерская скрипичного мастера» - покажет путь к рождению скрипок-шедевров через сложнейшие и трудоемкие процессы в работе, требующей от мастера многогранных талантов, преданности и любви к своему делу.

Помимо инструментов впервые в России будут экспонироваться столярные инструменты, чертежи, внутренние формы и рукописные материалы, включая автографы из мастерской Антонио Страдивари и Энрико Черути (Музей Скрипки в Кремоне).

Во время торжественной церемонии открытия первый советник Посольства Италии в России Вальтер Феррара рассказал о значимости итальянской культуры для России: «Данная выставка служит великолепным примером итало-российского сотрудничества. Это событие становится в один ряд тех мероприятий, в которых Посольство Италии принимало участие. В эти дни мы подводили итоги нашей деятельности. Мы подсчитали, что всего за прошлый год Италия в России провела более 150 мероприятий, которые затрагивали все сферы культуры. Эти мероприятия посетили более миллиона человек. И в этом контексте музыка является одной из основ российско-итальянского сотрудничества».

Небольшой итальянский городок Кремона, где проживают всего 72 000 человек, является единственной точкой на карте мира, где уже в течение пяти веков из поколения в поколение передаются традиции изготовления скрипок. Именно здесь в XV–XVI вв. Андреа Амати создал свою первую скрипку, а спустя 150 лет Антонио Страдивари довел его творение до совершенства.


Кремона – город поистине уникальный, и не только благодаря наследию золотого века кремонской скрипичной школы, которое представлено в Музее скрипки, но и потому, что здесь по сей день действуют более 150 мастерских по изготовлению скрипок – такого в мире больше нет. В 2012 году кремонская традиция изготовления скрипок была включена в список шедевров устного и нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО.
БЗК зимой

небольшая заметка 1933 года как повод вспомнить величайших советских музыкантов и педагогов

________________

обратите внимание: концерты начинались в 20.30

Цейтлин Лев Моисеевич - скрипач, педагог
Аптекарев Игорь Николаевич - пианист
Мария Израилевна Гринберг в представлении не нуждается
Гроссман Эммануил Иосифович - пианист, педагог, ученик Нейгауза... рано ушёл, в 41 год!
не Г. Гутман, а Теодор Давыдович Гутман - также ученик Нейгауза, превосходный пианист, педагог, чудесный человек
Александр Львович Иохилес - ученик Игумнова с феноменальной памятью.. Долгое время он преподавал в Московской консерватории; затем был профессором Тбилисской консерватории (1946-1952) и, наконец, с 1952 года вел фортепианный класс в Институте имени Гнесиных.
Калиновский Соломон Иосифович - скрипач, педагог, ученик Ямпольского.
Самуил Исаакович Фурер - ученик Петра Соломоновича Столярского, в 15-летнем возрасте стал учеником Льва Цейтлина
Святослав Николаевич Кнушевицкий - и этим всё сказано.
Александр Иванович Орлов - русский советский дирижёр. Первый руководитель Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио. Его ученик - Натан Григорьевич Рахлин.
***
Музыкальная жизнь Москвы в тридцатые годы была очень интересной и разнообразной. Хотя своих исполнителей тогда было меньше, это компенсировалось частыми концертами крупных иностранных гастролеров. Некоторые из них побывали в разных городах Союза. Крупнейший европейский дирижер Оскар Фрид был первым из тех, кто приехал в СССР после революции. Его принимал Ленин. В 1934 году он остался жить в Москве. Отто Клемперер в своих мемуарах назвал его «гениальнейшим дирижером». Умер Фрид перед войной, кажется, в Тбилиси.

Приезжали и другие: Бруно Вальтер, Эрих Клемперер, Клейбер, Лео Блех. В Ленинграде работал известный дирижер Фриц Штидри. В Харькове — Пауль Клецки. В Москве с 1930 года оркестром радио руководил Георг Себастьян. О Фриде я уже говорил. Оркестр Московской филармонии возглавлял Эйген Сенкар, а концертмейстером первых скрипок был приглашенный им австриец Бронислав Мигман, уникальный оркестрант. Высоченный, плотный, скрипка в его руках казалась игрушкой. В итоге три дирижера высшего класса являлись стержнем концертной жизни Москвы. Георг Себастьян проявлял внимание к молодым советским солистам. Именно с ним Тихон Хренников исполнил впервые свой Фортепианный концерт летом 1935 года на эстраде парка имени Горького.
читать
* * *

И вот настал майский день 1933 года, возвестивший приход, вернее сказать, вторжение в историю исполнительства и, шире, в историю музыки, нового великого имени. Ни до, ни после не было равного события — так никто не «возникал» — пожалуй, только Клиберн, не удержавшийся, однако, на «заявленной» высоте. Одно-единственное выступление сразу же вознесло Гилельса на вершины мирового пианизма. Но этим не исчерпывается значение того, что произошло на конкурсе: его результат вышел далеко за рамки одной конкурсной победы.

А пока окунемся в атмосферу того конкурсного дня. Очевидцы оставили целый свод подробных описаний, сделанных годы, а то и десятилетия спустя, — собранные вместе, они рисуют картину как бы с разных ракурсов, и каждая деталь драгоценна.

[Даю возможность читателю присутствовать в зале.]Даю возможность читателю присутствовать в зале.


Павел Коган: «В первом туре Эмиль Гилельс выступил после большой группы довольно сильных пианистов. Публика не была подготовлена к его выступлению, мало кто знал его, никто не слышал о нем ничего такого, что могло бы привлечь к нему повышенный интерес. Поэтому незадолго до его выхода зал выглядел так, как обычно бывает в антрактах между отделениями концерта. Слушатели лениво и рассеянно расхаживали по рядам, вяло обменивались друг с другом впечатлениями, зевали, толпились в проходах, курили в фойе. В зале было душно, пахло табаком. Время подходило к вечеру. Музыки было прослушано много, на лицах слушателей и членов конкурсной комиссии было заметно выражение усталости, чувствовалось желание продлить как можно дольше антракт.
Но когда Эмиль Гилельс с лицом испуганного ребенка вышел, точнее, выбежал на эстраду и сразу, без всякого приготовления „вцепился“ в клавиши и начал извлекать из рояля звуки, все от неожиданности притихли, застыли на своих местах. С первой же ноты, не давая никому ни на одно мгновение ослабить внимание, Эмиль Гилельс вел за собой весь зал, увлекая каждого с такой силой убеждения, какой владеют избранные артисты — артисты „божьей милостью“. В каком-то музыкальном припадке публика тряслась от рукоплесканий и оваций, как только Гилельс оканчивал следующее по программе произведение. Но это было далеко не все. Фантазией Листа на темы из „Свадьбы Фигаро“ Моцарта завершал Гилельс свое выступление. Это была неповторимая картина, где музыка, песни и танец слились в одном чувстве торжествующей поэзии и виртуозного упоения.
Не берусь словами передать успех Гилельса… Все — и слушатели, и судьи — объединились в единодушном порыве восхищения и восторга. Успех выражался настолько бурно, что Гилельс сначала, недоумевая, долго и пристально всматривался в публику, потом привстал, неловко кивнул головой и поспешно, торопливыми шагами направился к выходу. В стенах этого зала, на моей памяти, не случалось ничего подобного. Гилельс вырвался вперед, перемахнув „одним духом“ все возможные степени конкурсных наград… Фактически уже после первого тура он сделался единственным претендентом на первый приз, как утес возвышаясь над всеми остальными конкурентами».

Мария Гринберг: «Хорошо помню, как он [Гилельс] играл Парафразу Листа на темы из „Свадьбы Фигаро“ Моцарта и как при последней кульминации весь зал встал…»
Дмитрий Кабалевский: «Я уверен — тот, кому посчастливилось тогда быть среди любителей музыки, заполнивших зал Московской консерватории, на всю жизнь сохранил воспоминание об этом дне как одно из ярчайших впечатлений музыкальной жизни тех лет. Жюри было освобождено от необходимости обсуждать вопрос, кому присудить первую премию; после выступления Эмиля Гилельса этот „вопрос“ перестал быть „вопросом“».

Григорий Коган: «Присутствовавшим на конкурсе памятно появление на эстраде зала консерватории незнакомого юноши, невысокого, малоэлегантного, но крепко скроенного, с упрямо умятой огненной шевелюрой. Его исполнение листовской Фантазии „Женитьба Фигаро“ (на темы оперы Моцарта) превратилось в художественное событие. Равномерно, из такта в такт, нарастала ликующая динамика виртуозного празднества, спокойно подминая сходу все прогрессирующие технические трудности, пока не покатилась, как грозная и радостная лавина, на выбитых из состояния равновесия, ошеломленных и восхищенных слушателей. К концу исполнения в зале оставался только один человек, владевший собой: это был сам исполнитель. Первая премия определилась сразу, без колебаний; ее присуждение ввело в историю пианизма имя Эмиля Гилельса».

Арнольд Альшванг: «В переполненном до отказа Большом зале Московской консерватории царило всеобщее волнение. После исполненной Гилельсом Фантазии на тему „Свадьба Фигаро“ Моцарта-Листа весь зал встал… Глядя на этот жужжащий, жестикулирующий людской рой, можно было сразу и безошибочно определить, что произошло большое, радостное событие. Юноша стоял лицом к публике и раскланивался так же спокойно, как он за минуту до этого сидел за роялем и извлекал из него непостижимые звучания. Вообще самым замечательным свойством внешнего поведения виртуоза является его полная невозмутимость. Это не наигранное спокойствие, а естественное состояние, диктуемое физическим и психическим здоровьем и огромным эстрадным талантом».

Лидия Фихтенгольц: «Никто его, конечно, не знал — какой-то мальчик… А в конкурсе участвовали и Иохелес, и Гринберг, и Аптекарев, и Гутман, и многие другие — те, кто потом стали (и уже были. — Г. Г.) концертирующими пианистами. Они были старше, и то, что мальчишка получил Первую премию, опередив этих уже определившихся музыкантов (притом, замечательных музыкантов), действительно было просто фантастически!

Я хорошо помню его выступление — как он очень быстро, деловито вышел, в каком-то сюртучке… Он тогда был очень-очень рыжим — потом потемнел. И особенно хорошо я помню, как жюри аплодировало ему стоя… Его появление — это был настоящий взрыв!»

Лев Баренбойм: «Малый зал Московской консерватории. Вторая половина одного из последних дней конкурса. Большая часть тех, кого музыкальная Москва знала и прочила в призеры, свою программу отыграла. Казалось, что лучшее из лучшего уже позади. Даже завсегдатаи конкурса, утомленные однообразием фортепианной музыки, звучавшей не только в артистическом, но и в ученическом исполнении, покидали зал. Он заметно пустел, и повсюду зияли прогалины… На эстраду быстро, несколько смущенно, но отнюдь не робко, вышел коренастый, небольшого роста, совсем молоденький юноша с золотисто-рыжей шевелюрой. Во всем облике, в плотно сжатых губах и устремленном куда-то далеко вперед взгляде — внутренняя собранность, сосредоточенность, готовность к действию, легкость движений и никакой — так, во всяком случае, казалось — тревоги и опасливости. Уже сама внешность его была незаурядной, выделялась среди других и привлекала к себе внимание. Сразу же, не дав опомниться и успокоиться, он начал играть; начал с Фуги Баха-Годовского из скрипичной Сонаты g-moll, и — хорошо это помню — с первых же тактов повел за собой зал. О нет! Дело было не только в великолепном пианизме, сокрушающей виртуозности, выразительнейшей темпоритмической устойчивости, но, главным образом, в другом: в непривычном для аудитории завораживающем характере игры — всепобеждающей волевой активности, жизнерадостном полнокровии, обузданной страстности, ясности мысли, прямом „ораторском“ воздействии на аудиторию и (об этом — может быть, главном! — мало писалось и говорилось в прессе) живом и образном мелодическом интонировании не только медленной, но и быстрой музыки. В зале воцарилось полнейшее безмолвие, воцарилась торжественная чуткая тишина ожидания. Играл Гилельс на первом туре, кроме Фуги Баха-Годовского, пьесы Рамо, Вариации и фугу Брамса на тему Генделя и Фантазию на темы моцартовской „Свадьбы Фигаро“ Листа-Бузони. С каждым произведением сила воздействия возрастала с неимоверной быстротой. Зал в безудержном возбуждении и в порыве восхищения неистовствовал, особенно после последней пьесы.
Ошеломление и потрясение от игры как бы тут же, при нас, повзрослевшего отрока, по-своему исполнившего хорошо известную нам музыку, — таков был тогда наш, людей разных возрастов, общий душевный отклик… Игру Гилельса можно было охарактеризовать и по-другому: оглушающая и осеняющая неожиданность, порабощавшая своей силой и прекрасная смелым, тогда еще, конечно, нами неосознанным пренебрежением к привычной красоте».

Яков Флиер: «Память сохранила не так уж много художественных впечатлений, яркость которых не тускнеет в течение всей сознательной жизни. Одно из них — выступление Эмиля Гилельса на Первом Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей весной 1933 года, сильнейший „стресс“ моей молодости. Прошло более сорока лет. Многие незаурядные исполнения давно уже стерлись в памяти. Впечатления же от игры Гилельса будто отчеканились в сознании: не по годам зрелый и углубленный Брамс (Вариации на тему Генделя), волевая, ритмически упругая g-moll’ная Фуга Баха-Годовского, изящная, изысканная Токката Равеля и, наконец, неповторимая, феерическая Фантазия Листа на темы „Свадьбы Фигаро“ Моцарта…

Я абсолютно убежден, что уже в шестнадцать лет Гилельс был пианистом мирового класса… С той поры я слышал десятки уникальных виртуозов. Почти на каждом международном конкурсе появляются этакие суперспортсмены, преодолевающие с удивительной легкостью трансцендентальные технические трудности. Но назовите мне тех, кто по-настоящему захватывал Вас своей игрой, кто добился подлинных исполнительских высот. Искусство Гилельса уже в молодости являло собой редчайший сплав художественного интеллекта, творческого воображения, природного пианизма, отличного чувства формы и стиля. Словом, всего, чем обладают редкие музыканты, добившиеся высочайших вершин в искусстве».

Вполне можно остановиться. Теперь, с разрешения читателя, — и собственные «показания».

Г. С. Домбаев, бывший ректор Горьковской консерватории, профессор Гнесинского института, в разговоре со мной, когда речь зашла о Гилельсе, неожиданно вспомнил конкурс — он был членом жюри: «Вы себе не представляете… это звучание… эти шелестящие терции…», — вдруг его глаза увлажнились, и он на мгновение даже отвернулся… А со времени конкурса прошло сорок пять лет!

И еще поведал мне Домбаев закулисную тайну: в преддверии конкурса все уже было решено — кто получит, вернее, кому дадут первое место. Открываю секрет: «задуман» был Игорь Аптекарев, очень одаренный пианист (из-за болезни практически переставший играть), — А. Б. Гольденвейзер отмечал у него «отличные пианистические данные». Но… менее чем за час все планы были опрокинуты. Даю слово самому Домбаеву; в его неизданных воспоминаниях содержатся интереснейшие подробности.
«Прослушивание уже близилось к концу, определился высокий уровень пианистов и даже наметился лидер. Но вечером одного из самых последних дней объявили выступление совершенно неизвестного пианиста. На эстраду вышел небольшого роста сосредоточенный, серьезный юноша, поклонился слушателям и быстро сел за рояль.
За столом жюри я сидел рядом с М. М. Ипполитовым-Ивановым. При выходе на эстраду этого пианиста Михаил Михайлович наклонился ко мне и тихо сказал: „Ну, за что же мы, несчастные, должны долго слушать этого мальчугана?“

Когда „мальчуган“ заиграл, можно было подумать, что рояль, все дни стоявший на эстраде, заменили другим, значительно лучшим инструментом — так прекрасно зазвучала музыка под пальцами юноши. Своим магнетизмом юный пианист заворожил весь зал… когда же он сыграл завершавшую программу Фантазию Листа на темы из оперы Моцарта „Свадьба Фигаро“, стало ясно, что перед нами безоговорочно лучший из пианистов и единственный лидер фортепианного конкурса. (Надо было видеть, как добродушно смеялся М. М. Ипполитов-Иванов, над своим неудачным „прогнозом“!) По окончании программы не только переполнившие зал слушатели, но, вопреки предварительному уговору, все члены жюри стоя (!) дружно и долго аплодировали юному пианисту. Этот юноша, не достигший и семнадцати лет, был Эмиль Гилельс!
Так триумфально вошел в большую музыку совсем юный пианист, чтобы затем пожизненно занять положение одного из самых лучших пианистов мира. Примечательно, что, несмотря на этот триумф, обсуждение выступления Эмиля Гилельса на заседании жюри не обошлось без курьеза.

Все выступавшие члены жюри говорили, что Гилельс безусловно лучший пианист среди участников конкурса, но некоторые добавляли к этому, что пианист очень мал, а потому не может быть отмечен премией, а что его надо поощрить наряду с группой талантливых детей (от 8 до 14 лет), которые в те же дни публично выступали, но вне конкурса. Признавая этот вопрос не художественным, а правовым, один из членов жюри заявил, что в условиях конкурса не были указаны возрастные границы участников, что заявление Гилельса об участии в конкурсе было принято, что он был допущен к конкурсу, наконец, выступил и сыграл всю конкурсную программу, а потому должен быть обсужден наряду со всеми участниками конкурса и получить то, чего заслуживает. После этого убедительного заявления обсуждение закончилось единодушным присуждением Эмилю Гилельсу единственной первой премии».

Наконец, еще одну, последнюю, «версию» — сколько их было! — беру из книги Хентовой: «К самому концу первого тура, вечером, когда оживление [слушателей] стало спадать, у консерватории появился коренастый хмурый юноша и скромно одетая женщина лет тридцати.
Женщину узнавали. С ней здоровались. Она останавливалась, отвечая на какие-то вопросы.

Юношу никто не замечал. Он стоял в стороне у подъезда, исподлобья оглядывая шумную толпу. Ему было зябко в потертом коротком пальто. Черный бант, неумело завязанный тугим узлом, сдавливал шею.

Он очень волновался, но внешне был совершенно спокоен.
Выступления заканчивались. Устало жюри. Устала публика. Впечатления притуплялись. Хорошее уже не волновало, плохое не возмущало.
Появление на эстраде юноши прошло незамеченным.

Он деловито подошел к роялю, поднял руки, помедлил и, упрямо сжав губы, заиграл.

В зале насторожились. Стало так тихо, что, казалось, люди застыли в неподвижности. Взгляды устремились на эстраду. А оттуда шел могучий ток, захватывая слушателей и заставляя их подчиняться исполнителю. Напряжение нарастало. Устоять перед этой силой было невозможно, и после финальных звуков „Свадьбы Фигаро“ все ринулись к эстраде. Правила были нарушены. Аплодировали слушатели. Аплодировало жюри. Незнакомые люди делились друг с другом своим восторгом. У многих на глазах показались слезы радости.
И только один человек стоял невозмутимо и спокойно, хотя все волновало его, — это был сам исполнитель.
Так страна узнала Гилельса.
Ему было тогда шестнадцать лет».

Узнала не только страна: имя Гилельса прочел Рахманинов, — его близкий друг Владимир Робертович Вильшау, рассказывая в письме о музыкальной жизни Москвы, написал ему (сам Вильшау на конкурсе не был): «Выделился хорошо организованный конкурс молодежи, где было очень много хорошего, особенно отличился юноша по ф-п по фамилии Гилельс».

Чем же так потряс и ошеломил Гилельс слушателей? Не давая здесь общую характеристику его игры, отмечу, что в глазах большинства критиков первейшее достоинство Гилельса — техника. Это не так. Избалованную московскую публику удивить техникой было невозможно: совсем еще недавно она была завоевана «чемпионами» пианизма — такими, как Горовиц, Цекки, Аррау… Нет, Гилельс оставил неизгладимое впечатление потому, что был, прежде всего, личностью в музыке — ярко очерченной, не похожей ни на кого другого. С удивительной проницательностью «разгадал» Гилельса американский музыковед Герберт Пайзер. В 1939 году, в заметке, посланной в газету «Нью-Йорк таймс» из Вены, где Гилельс только что выступил на конкурсе, он писал: «Я не принадлежу к тем, кто приписывает огромный дар Гилельса технике. В игре юного Гилельса нет ни излишней техники, ни чего-либо показного. Его чрезвычайно серьезный подход исключает это».
Такого профессионализма не хватает, к сожалению, многим пишущим. Здесь же критик предсказывал: «Запомните это имя… оно будет потрясать континенты».
Но вернемся в Москву. Имя победителя было у всех на устах. Газеты и журналы наперебой публиковали материалы о конкурсе; казалось, общество только музыкой и занято. Конкурсу был придан государственный статус. Почему так? Потому ли, что в стране шли процессы — взять хотя бы голод 33-го года, — от которых надо было отвести глаза? Или же нужно было продемонстрировать заботу и внимание, которыми окружает советская власть культуру и искусство? А может быть — и то и другое. Но как бы то ни было, конкурс действительно стал выдающимся событием.

На заключительный концерт лауреатов прибыло все правительство во главе со Сталиным.

Откроем книгу Е. Громова «Сталин. Власть и искусство». Автор, ссылаясь на мемуары министра иностранных дел СССР А. А. Громыко, пишет: «Сталин с увлечением слушал классическую музыку, когда за рояль садился великий пианист Эмиль Гилельс. Ему вождь оказал поддержку в самом начале его блистательной карьеры».
Дальше особенно интересно: «Гилельса мало знали в Москве до его победы на Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей в 1933 году. На заключительном концерте этого конкурса присутствовал генсек». И Громов цитирует журнал «Театр» за декабрь 1939 года: «Он [Сталин] аплодировал шестнадцатилетнему Эмилю Гилельсу после того, как пианист блестяще сыграл „Фигаро“ Моцарта-Листа. Иосиф Виссарионович пригласил Эмиля Гилельса к себе в ложу, расспрашивал о его жизни и об учебе. Вскоре Эмиль переехал в Москву. Его окружили вниманием и заботой».

Какой сюжет! Мальчик, никому не известный еще считанные дни назад, разговаривает теперь со Сталиным!
Не удивительно: такое событие породило разнообразный фольклор, трактующий произошедшее с некоторыми отклонениями в деталях, наподобие несовпадений в рассказах о звонке Сталина Пастернаку или Булгакову.

Могу «расшифровать» эту беседу. Поздравив Гилельса с победой, Сталин «выразил уверенность», что теперь Гилельс будет жить в Москве, в столице, и ему будут созданы все условия для жизни и работы. «Нет, — ответил Гилельс (это Сталину-то — узнаете почерк?!), — я поеду в Одессу — кончать консерваторию». Неожиданно Сталин проявил «полное удовлетворение», оценив смелость и «самостоятельность».

Теперь вариант Л. Маркеловой (дочери П. П. Когана): «…В тот вечер, или, точнее сказать, в ту ночь, ибо уже было около двенадцати, Эмиль неожиданно появился на пороге нашего дома. Он был явно взволнован и видно было, что ему необходимо „исповедаться“.
Отказавшись от ужина, только проглотив стакан чаю, он, в лицах (помните, читатель, его способности? — Г. Г.), передал нам содержание удивительной встречи. Вот вкратце ее описание.

— Когда я кончил играть, — рассказывал Эмиль, поглядывая, какое впечатление производят его слова, — меня пригласили в ложу к товарищу Сталину. Там были и другие члены правительства. Мне предложили сесть, и я отказался: как-то неудобно — спиной к товарищу Сталину. А он стал задавать мне вопросы, и мне приходилось отвечать через плечо. Первое, что он сказал:
— Ты что, сразу собираешься уезжать в Одессу?
— Да, — сказал я.
— А если мы попросим тебя немного задержаться, побывать у нас в Кремле?
— Хорошо, — ответил я.
Сталин рассмеялся и произнес:
— Ну, тогда до скорой встречи!
А потом, словно про себя, тихо добавил вслед:
— „Рыжее золото“!
На этом месте Эмиль смутился и, взглянув на часы, быстро распрощался. А я приплюсую сюда миниатюрную новеллу, в качестве диссонанса в торжественную минуту. Приехав в Москву на конкурс, Эмиль с матерью, Эсфирь Самойловной, остановился в доме своей сводной сестры на Красной Пресне. Так вот в ту памятную ночь, после триумфа и беседы со Сталиным, Эмиль шел пешком от нас — с Разгуляя на Красную Пресню. Не было денег на такси. Об этом, понятно, никто не догадывался, а юноша стеснялся сказать. Сознался лишь много времени спустя».
полностью здесь

* * *
тот самый Фигаро! 16-летнего Гилельса


и немного другая хроника - после конкурса в Брюсселе.. КАК встречали!!!!



Закат над Кремлем

превосходный зал ДК завода Каучук, ныне уничтоженные, знавал и такие концерты


краткая справка о незаслуженно забытом замечательном дирижёре
Георг Себастьян
Georges Sébastian (17.08.1903 - 12.04.1989)
Французский дирижёр венгерского происхождения. Многие любители музыки старших поколений хорошо помнят Георга Себастьяна по его выступлениям в СССР в тридцатых годах. В течение шести лет (1931—1937) он работал в нашей стране, дирижировал оркестром Всесоюзного радио, давал множество концертов, ставил оперы в концертном исполнении. Москвичам запомнились под его управлением «Фиделио», «Дон-Жуан», «Волшебная флейта», «Похищение из сераля», «Свадьба Фигаро», на артистическом счету дирижера — исполнение многих произведений советской музыки, в том числе премьеры Первой симфонии молодого Т. Хренникова и Первой сюиты «Ромео и Джульетта» С. Прокофьева.Пар
В ту пору Себастьян покорял увлеченностью, передававшейся музыкантам, пылким динамизмом, наэлектризованностью своих интерпретаций, вдохновенным порывом. Это были годы, когда артистический почерк музыканта только формировался, хотя позади у него были уже немалый период самостоятельной работы.
Себастьян родился в Будапеште и здесь же окончил в 1921 году Музыкальную академию как композитор и пианист; его наставниками были Б. Барток, 3. Кодаи, Л. Вейнер. Однако композиция не стала призванием музыканта, его увлекло дирижирование; он отправился в Мюнхен, где брал уроки у Бруно Вальтера, которого сам называет своим «великим учителем», и стал его ассистентом в оперном театре. Затем Себастьян побывал в Нью-Йорке, работал в «Метрополитен-опера» ассистентом дирижера, а вернувшись в Европу, встал за пульт оперного театра — сначала в Гамбурге (1924—1925), потом в Лейпциге (1925—1927) и, наконец, в Берлине (1927—1931). Затем дирижер отправился в Советскую Россию, где проработал шесть лет...

К концу тридцатых годов многочисленные гастроли уже принесли Себастьяну известность. В дальнейшем артист длительный период времени работает в США, причем в 1940—1945 годах возглавляет Пенсильванский симфонический оркестр. В 1946 году он вернулся в Европу и поселился в Париже, став одним из ведущих дирижеров театров «Гранд-Опера» и «Опера комик». Себастьян по-прежнему много гастролирует, выступая почти во всех музыкальных центрах континента. В послевоенные годы за ним укрепилась слава блестящего интерпретатора творчества романтиков, а также французской оперной и симфонической музыки. Значительное место в его деятельности занимает исполнение произведений русской музыки, как симфонической, так и оперной. В Париже под его управлением ставились «Евгений Онегин», «Пиковая дама» и другие русские оперы. Вместе с тем репертуарный диапазон дирижера очень широк и охватывает огромное число крупных симфонических произведений, главным образом композиторов XIX века.

В начале шестидесятых годов гастрольные пути вновь привели Себастьяна в СССР. Дирижер с большим успехом выступал в Москве и других городах. В работе с оркестром ему помогало знание русского языка. «Мы узнали былого Себастьяна, — писал критик,— талантливого, влюбленного в музыку, пылкого, темпераментного, моментами до полного самозабвения, и наряду с этим (отчасти же именно по этой причине) — неуравновешенного и нервного». Рецензенты отмечали, что искусство Себастьяна, не утеряв своей свежести, стало с годами глубже и совершеннее, и это позволило ему завоевать в нашей стране новых почитателей.



Maria Callas Recital - Live in Paris 19-12-1958

Bellini - Norma
Verdi - IL Trovatore
Rossini - IL Barbiere Di Siviglia
Puccini - Tosca

Orchestra and Chorus Theatre National de l' Opera de Paris
Conductor: Georges Sebastian


[19 апреля 1937 г. Мандельштам из Воронежа написал жене письмо в Москву, в котором сообщал о проведенном накануне дне: «Вчера мы с мамой пошли в Дом Красной Армии. Я омолодился там в роскошной парикмахерской за 2 р. 50 к. Концерт оказался бесплатным, по особым пропускам. Я взял два: себе и маме. Но пришла Наташа – и ей не дали пропуска. И мама ушла домой (уступив свой Наташе) очень неохотно: так ей понравился Дом Красной Армии. Себастьян плясал как сириец, нубиец и фригиец плюс еврей. А играли очень хорошо».]
19 апреля 1937 г. Мандельштам из Воронежа написал жене письмо в Москву, в котором сообщал о проведенном накануне дне:
«Вчера мы с мамой пошли в Дом Красной Армии. Я омолодился там в роскошной парикмахерской за 2 р. 50 к. Концерт оказался бесплатным, по особым пропускам. Я взял два: себе и маме. Но пришла Наташа – и ей не дали пропуска. И мама ушла домой (уступив свой Наташе) очень неохотно: так ей понравился Дом Красной Армии. Себастьян плясал как сириец, нубиец и фригиец плюс еврей. А играли очень хорошо».

Долгое время комментаторы писем не догадывались, кто такой Себастьян? Имеет ли отношение к концерту? Ответ был получен нами после обращения к воронежской газете.
Георг Себастьян – знаменитый дирижер. Родился в Будапеште в 1903-м, умер во Франции в 1989 г. В 1921 г. он закончил Музыкальную академию в Будапеште, затем учился в Мюнхене у Бруно Вальтера. Работал в «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке. Дирижировал в Германии (Лейпциг, Гамбург и Берлин). В 1931–1937 гг. руководил симфоническим оркестром Всесоюзного радиокомитета (Москва). Позднее – снова США и, наконец, Франция («Гранд-опера» и «Опера комик», Париж). Эти данные можно получить, в частности, в Музыкальной энциклопедии36.

Для нас существенно, что в 1931–1937 гг. покинувший Западную Европу дирижер (одной из важнейших причин отъезда из Германии был для Себастьяна все более усиливавшийся в стране нацизм) работал в Все писавшие о Себастьяне отмечали его яркий темперамент: «В ту пору37 Себастьян покорял увлеченностью, передававшейся музыкантам, пылким динамизмом, наэлектризованностью своих интерпретаций, вдохновенным порывом. Это были годы, когда артистический почерк музыканта только формировался, хотя позади у него были (так в тексте. – Л. В.) немалый период самостоятельной работы».38 Таким горячим, ярким дирижером он оставался и позднее: «В начале шестидесятых гастрольные пути вновь привели Себастьяна в СССР. <…> “Мы узнали былого Себастьяна, - писал критик, - талантливого, влюбленного в музыку, пылкого, темпераментного, моментами до полного самозабвения и наряду с этим (отчасти же именно по этой причине) – неуравновешенного и нервного”. Рецензенты отмечали, что искусство Себастьяна, не утеряв своей свежести, стало с годами глубже и совершеннее».39

А вот свидетельство дирижера, лично знавшего Себастьяна и работавшего с ним:
«Властным жестом маэстро вызывал к жизни музыку, но именно она и подчиняла его себе. Исполнение под его управлением Моцарта, Бетховена, Шуберта, Чайковского, подкупало своей нетрадиционностью, оригинальностью их прочтения, и в то же время это были подлинные Моцарт, Бетховен, Шуберт, Чайковский…». «Темпераментом он, действительно, отличался необыкновенным. Во время исполнения Шестой симфонии Чайковского дирижер настолько загорелся, что при одном из энергичных взмахов руки у него лопнул рукав фрака…».40

18 апреля 1937 г. воронежская газета «Коммуна» сообщала:
«Концерты Георга Себастьян В Воронеж прибыл крупнейший европейский дирижер, художественный руководитель симфонического оркестра Всесоюзного радиокомитета Георг Себастьян. <…> В Воронеже под управлением Себастьяна состоятся два концерта симфонического оркестра – 18 апреля, днем, в Доме Красной Армии и 19-го – в Большом советском театре. В программе – симфония C-dur Шуберта, “Ромео и Джульетта” Чайковского и увертюра к опере “Сицилийская вечерня” Верди». 41

Итак, это экспрессивный Георг Себастьян «плясал как сириец, нубиец и фригиец плюс еврей», управляя 18 апреля 1937 г. воронежским оркестром.

41 Коммуна. 1937 № 89, 18 апр. С. 4 Заметка подписана: Слушатель. См. также в интернете:
http://СВИК-ТВ.РФ/den-v-istorii-30. На сайте верно указано, какой оркестр играл, но ошибочно утверждается,
что концерты проходили в один день, 19 апреля 1937 г.

из книги Л. М. Видгоф Вокруг поэта: Эмилий Миндлин, Николаус Бассехес, Георг Себастьянс. 183-184.</a>


* * * * * *

ещё записи



</center>


Закат над Кремлем

позорники, предатели своих родителей и дедов

Большой Театр. Весна.

Как звучал голос Чайковского

the_morning_spb в Как звучал голос Чайковского

Запись организовал в 1890 году Юлий Иванович Блок – меломан и энтузиаст ранней звукозаписи, который в 1889 году первым привёз в Россию фонограф Эдисона. Изначально идея заключалась в том, чтобы записать на фонограф игру великого пианиста Антона Рубинштейна, однако тот наотрез отказался записываться. Тогда присутствующие, среди которых был и Пётр Ильич Чайковский, просто начали баловаться с аппаратом, записывая всё, что придёт в голову. На записи слышно, что участники не теряют надежды усадить Рубинштейна за фортепиано.


Collapse )