?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

22 ноября Борису Алексееву исполнилось бы 80 лет.
Вадим Алексеев:


Мой отец, Борис Васильевич Алексеев, оставил после себя тысячи музыкальных программ, которые он 21 год вел на радио «Эхо Москвы», но так и не рассказал о себе. Папа родился 22 ноября 1937 года в Москве, в Цыганском уголке у Петровского парка, бабушка его выступала в ресторане «Эльдорадо», а отец был летчиком, «сталинским соколом». Папа окончил журфак МГУ, и 28 лет проработал в английской и американской редакциях Агентства Печати «Новости», обладая блестящим и легким пером. Но настоящей его жизнью стал американский джаз, который он полюбил с юности, и собрал, наверное, лучшую в Москве коллекцию певцов (главный – Синатра!) и оркестров. Природное обаяние, знание музыки, дар рассказчика и бархатный баритон сделали его передачи на «Эхе» популярными среди самых разных людей, ждавших его у приемников в полночь как самого близкого человека. Ночная работа ускорила его уход четыре года назад, но папа жил полной, насыщенной жизнью, и был счастлив отдавать себя людям. Я не так часто слушал его программы, у нас был свой мир и свой язык, мы были очень близки в моем детстве, редко виделись в зрелом возрасте, и с каждым днем его все больше и больше мне не хватает. Я часто говорю с ним, и рад, что успел записать пусть несколько его рассказов о цыганском детстве, дедушке-летчике, джазовой юности, «Эхе» и АПН, во время наших московских прогулок. Может быть, кто-то вспомнит что-то еще, особенно из друзей юности. Не верится, что всегда молодому папе вот уже 80 лет.

Борис Алексеев
Цыганский уголок


Ром-Лебедев прекрасно описал Цыганский уголок начала века: в полдень все яркое, пестрое население вылезало во двор, цыганки в кольцах, пузатый начищенный самовар, крепкий душистый кузнецовский чай с вареньем, вечером артисты уходили, ночью приходили, на праздники дирижер угощал хор — пироги, студень, жареный гусь с яблоками, на Пасху – куличи с барашком. «Есть в Ярославле цыганочка… Сама, говорят, как Богородица. И поёт, и пляшет, и на гитаре звенит».

2850598
Бабушка Леля Павлова, державшая хор в «Эльдорадо»

Бабушка Леля Павлова считалась второй после Вари Паниной, у нее был свой хор, выступала она в ресторане «Эльдорадо» и снималась у Ханжонкова, но в 25-м году умерла. В моем детстве в Цыганском уголке еще жили такие старушки-цыганки. Володя Поляков, очевидно, здесь тоже где-то проживал со своим семейством, служил он букмекером на ипподроме – а это дорогу перешел, и все, никуда идти далеко не надо. «Яр» был там, где гостиница «Советская». Сейчас они пишут, что «нам двести лет» – не имеют они права писать, это смешно, одно название осталось. Театр «Ромэн» открыли позже, раньше они были в центре, на Станиславского, а потом их перевели сюда, первый в мире цыганский театр — Советская власть как бы дала неграмотным грамоту, и свой театр. В «Яре» была студия кино «Межрабпом» в 20-х годах, Ханжонков был с другой стороны парка, и после революции его уже не было. Потом студия кино стала клубом летчиков, Сталин их очень любил, и все послевоенные годы был клуб. Потом клуб закрыли и отдали цыганам, нынче они пляшут и танцуют – не знаю, ходит народ или не ходит, цыгане вообще смешные ребята. А у нас был клуб Академии Жуковского — не знаю, насколько он был открыт для всех летчиков.

В доме офицеров раньше был роскошный ресторан Скалкина, он же «Эльдорадо». И все, кто там работал, здесь жили, поэтому Эльдорадовским наш переулок и назывался. Внутри было очень красиво – это был клуб Академии Жуковского. Мы сюда регулярно ходили в кино. В семь часов вечера было начало. Вход в кинотеатр был не здесь, билеты продавались с 12 часов, если успел купить, то ты пошел. Нас, соплей, тогда не пускали, но я брал матушкины туфли, сантиметров 15 (они смотрели по росту), приходил сюда, надувал щеки, и сразу становился высоким. Служительница подозрительно смотрела, но не видела — вниз-то что смотреть, и пропускала. Шли фильмы, взятые в качестве трофеев, замечательные были фильмы. Внизу все было в зеркалах, очень красиво, но я мог увидеть только издалека — посмотрев кино, шел я домой. Магазин рядом всегда был, продуктовый, это был единственный продовольственный магазин, по карточкам, все как обычно, помню, стояла очередь, у какой-то девочки стащили карточки, она рыдала на всю очередь – это означало, что без еды люди остаются на весь месяц. Рядом с ним была телефонная будка, единственная на всю округу – стоило позвонить 15 копеек — заходи и звони, но очередь всегда стояла.

2850606
Сестры Лена и Валя Павловы у своего дома в Цыганском уголке
Петровский парк так и остался, что-то подсадили. Парк привели в порядок после войны. Круг сделали в конце 40-х годов, раньше дорога была прямая, отделанная булыжником. И когда немцы бомбили Москву, мы с матушкой бежали в метро «Динамо» – такая была уверенность, что в метро мы выживем. Хотя в войну здесь не бомбили, немцы летели в центр. Года до 47-го сохранялись ежи от танков — думали, что танки прорвутся, пройдут немцы. Как сейчас стоят в Химках, только настоящие. Химки были деревней, куда немцы дошли. Желтый дом, первый по Красноармейской улице, назывался профессорским – здесь жили профессора из академии ВВС, напротив позже построили новодел. Детский дом тогда был детский сад, за ним уже были дачи. В красной церковке был склад какой-то, остальное вокруг самодел-новодел. Вот здесь была булочная, вечно я за хлебом ходил, давали какой-то батон по карточкам. Иногда они сами делали хлеб, белый горячий батон стоил тридцать рублей, это большие деньги были. Теперь она снесена. Рядом с булочной было трехэтажное каменное здание, с которого мы любили прыгать зимой в снег – забирались на третий этаж, и прыгали – такие храбрые были. Это угол музея авиации, до революции – ресторан «Аполло». В музей авиации нас вечно водил учитель, внутри стоял красный самолет Чкалова, висели фотографии и модели. Сейчас там выставлены вещи летчика Россинского, он был первый наш летчик, и жил на Арбате.

У Академии ВВС вечно стояли часовые с ружьями, поэтому туда никто и не совался, нельзя было пройти – в 23-м году Ленин отдал здание под академию. Во дворце я не знаю что было, туда нельзя было пройти, а учебные классы и прочие дела – все было здесь. В перерывах курсанты выходили курить, все в красивой форме. Здесь училась наша элита, и учится до сих пор. Дедушка Василий Васильевич здесь не учился, его не приняли, не прошел по конкурсу после войны — по-моему, потому, что у него было только семь классов образования. Дедушка учился в техникуме в Кемерово, куда его отец завербовался шахтером, но два года заведовал отделом бакалеи, потом был призыв комсомольцев идти в Осоавиахим — тогда молодежь записывалась на летные курсы по комсомольской путевке, он и пошел, летчики были очень популярны — красивая английская форма! Дедушка закончил авиационную школу в Новосибирске и в Сталинграде, в 33-м году, и всю жизнь служил на Центральном аэродроме имени Фрунзе, до того Троцкого, а в 58-м году его выгнали из армии, и он перешел в Полярную авиацию, два года жил в Антарктиде.
2850600
Отец, Василий Васильевич Алексеев на аэродроме, 30-е гг.

Видишь, как ты меня вытащил – как интересно, ходить по местам молодости. Дом мой снесен, первый Эльдорадовский выходил на второй, теперь он просто Эльдорадовский. Здесь жили цыгане и пели-плясали в ресторане «Эльдорадо». Первый Эльдорадовский был весь деревянный, за исключением одного двухэтажного каменного дома, еще царских времен — для кого построили, для рабочих ли, не знаю. Здесь была канавка, все текло, потому что все выбрасывали в канавки свои помойки, потом это куда-то убиралось. Здесь была водяная колонка, по первому Эльдорадовскому мы ходили за водой. Зимой хорошо, на санках можно было два ведра привезти. Здесь была воинская часть, а там санчасть, так и остались до сих пор зубные врачи. Почему помню – ходил сюда лечить зубы, тогда уже были плохие. Врач крутил педаль ногой, изобретение было такое, и все жужжало.

Тут мы вышли на второй Эльдорадовский, в тупик выходил первый, потом шел второй, и на углу первого и второго и стоял наш дом №1. Надо сказать, что было много зелени, шикарный был, весь в деревьях, зеленый двор, вечно мы боролись весной с гусеницами, масса гусениц нападало, собирали их и куда-то сдавали. Хорошо, что деревья старые остались, липы, не вырубили. Были здесь еще яблони, их любили. Наш Эльдорадовский выходил сюда, дом стоял там, где сейчас голубятня, гаражи, деревья старые остались, слава богу, что сохраняется. Посадили сирень, вот береза огромная, ее могли и тогда посадить. Вот здесь! Справа стоял матушкин дом, слева жил художник, рисовал картины, цветочки всякие, прямо стоял дом, в котором жила какая-то барыня – у нее была прекрасная веранда, в которой были вставлены цветные стекла, до революции это был шик-блеск-модерн. Сидишь, солнце светит, красное, желтое, зеленое — купеческий рай. Наверное, потом уплотнили. У нее был хороший сад, но туда мы за яблоками не залезали.

Наш Эльдорадовский выходил на Цыганский уголок. Второй Эльдорадовский шел в ту сторону, а слева, параллельно, Цыганский уголок и начинался. Слева и справа шли очень хорошие дома с прекрасными садами. Шикарные деревянные дома, каменных не было, и по той, и по этой стороне. Туда мы любили забираться в сады, воровать яблоки, там были райские, китайские, маленькие яблочки. Цыганский уголок выходил на Красноармейскую, бывшую Зыковскую, была деревенская дорога, по ней можно было бегать босиком.

До революции у всех богатых людей, аристократии, была одна жена официальная, а вторая – цыганская, возлюбленная, мода была на цыган. Вот они и строили здесь дома, сюда приезжали, и пили-гуляли. Наверное, у матушки Валентины Николаевны дом тоже оттуда. Одноэтажный деревянный дом, из шикарных бревен. Это был дом ее матери, Ольги Константиновны, Лели Павловой, ей оставили две комнаты, в остальные кого-то вселили. До войны кроме нас жили ее сестры, Александра с мужем Михаилом Павловичем Федяниным, крупным инженером из купцов, учеником Николая Егоровича Жуковского. Был он цыганером, дружил с Лялей Черной и Яншиным, а в 37-м году его посадили как английского шпиона. Александра пела в театре Станиславского и в «Ромэне». Их дочь, моя тетя Лена, после войны жила у нас, и стала учителем физики. И был родной брат, который погиб в Сталинградской битве, он приезжал к нам в 42-м году, как сейчас помню. Осталась довоенная справка у меня, что рядовой Василий Павлов служит в армии рабочих и крестьян. Еще была тетя Надя Привалова, художник-мультипликатор, с дядей Леней Амальриком они нарисовали «Серую шейку» и другие классические фильмы.

2850602

Валентина Николаевна и Василий Васильевич Алексеевы, 1941
Дом наш не был такой старый, но однажды на чердаке мы нашли сундук с монетами времен Петра Первого — кто-то положил туда клад, большие такие пятаки. Ими мы играли в расшибалку, это такая игра на деньги – ты ставил пятачок, и я пятачок, через черту бросали биту, у кого ближе, тот первый и бьет, и ты разбивал всю эту монетную стойку. Если они стояли на орле, и переворачивалась решка, то стойка твоя, если не сбивал, бьет следующий. Такая была честная игра.

Здесь был Эльдорадовский тупик, направо начинался второй Эльдорадовский переулок, немного пройти — станция Юннатов, очень интересное изобретение российское. Можно было прийти и выращивать капусту, по крайней мере, дети были заняты чем-то, что-то копали, смотрели, как растет морковка, редиска, а потом то, что выросло, это твое. Юннатов была огромная станция, гектарами, ее закрыли в конце сороковых. До Тимирязевской академии нужно было долго идти насквозь. Слева были деревянные дома, жуткая помойка, вдоль нынешней Планетной. Здесь был каменный дом, довольно суровый, жили в нем всякие жулики и бандиты. Но они не воровали там, где живут. Планетной улицы не было, Восьмого марта так и называлась тогда, бывшая Рыкова, слева на ней и была станция Юннатов. Здесь была медицинская академия, что-то с кровью связанное, госпиталь во время войны, мы этим не интересовались, бегали здесь босиком – пыль, песок, ботинок не было, ботинки только в школу можно было надевать. Летом ходить босиком было довольно тяжело, бутылки всякие, можно было порезаться. Там ничего интересного, мы можем выйти к психбольнице. В красивом заборе были дырки, туда мы пролезали в пруд, большое было счастье купаться. Дурдом был старинным, бывшая дача какого-то купца, до революции там лечились художники Врубель и Мусатов. Это ведь была уже окраина Москвы, загород. В те времена казалось далеко, это сейчас все близко.

Вон 221 школа, женская, тогда их еще не слили, заканчивал я в 55-м году раздельную школу. А слева сдавали детей в интернат наши дипломаты – им было запрещено вывозить детей за границу — еще сбегут, пусть будут заложники. Иногда мы ходили, что-то меняли у них, условно говоря, жвачку. Направо уже Масловка, туда мы не ходили – там была своя компания и своя шпана — не любили, когда приходили чужие люди. К нам в Эльдорадовский тоже никто не ходил. Рядом с интернатом был избирательный участок. Впервые в жизни я увидел телевизор на этом участке, с очень маленьким экраном, первый советский телевизор. Народу посмотреть набивалось как в клуб. До сих пор помню, смотрели «Скандал в Клошмерле», французский фильм про то, как открывали в городе туалет, да так и не открыли. Вот этой дорогой можно было выйти прямо на первый Эльдорадовский переулок. Видишь, какие липы старые! Что такое Новый Зыковский проезд, я не знаю. Вот номерной завод, он и тогда был, сюда мы зимой доходили. Зимой соединяли друг с другом трое-четверо санок, двое – лошади, остальные сидят и тихо радуются, обратно наоборот, ты уже садишься.
2850604
Василий Алексеев (в центре) у своего «Дугласа» в Тегеране, 1943
На Красноармейской дедушка купил нашего Деда Мороза. Там были лавки, в них сидели артели, клеили ботинки, точили ножи – запретили их уже при Хрущеве, при Сталине было можно. Там и инвалиды сидели. Много инвалидов было после войны — ходили по поездам, пели песни, народ их понимал. Потом был указ всех их выслать. Много жуликов было, изображавших из себя инвалидов. После войны преступности много было, пушки везде валялись — пошел, в карман положил, потом стали лет 15 давать. Даже у меня был парабеллум – в Киеве нашел на улице. Пистолет мой в 47-м году дедушка выбросил в выгребную яму. Заодно и мой германский самолет выбросил, «Мессершмитт», летавший на веревочке, внутри сидел пилот, открывались лапки и прочее, он заводился ключом. Это была целая игра, ее мы нашли в подвале – солдатам всем мы головы отломали, прямым попаданием, танк потом сломался, но самолет я привез сюда. На нем были немецкие кресты, все как надо, и дедушка вместе с пистолетом и выбросил. Потом мы полезли еще, но там уже ничего не было, уже догадался какой-то чекист. Как-то нашел гранату, и бил ей кирпичи – хорошо, отец шел, чуть уши мне не оторвал. Также из танков мы вытаскивали всякие волшебные штуки треугольные, смотришь в нее, а вверху все видно, не знаю, как называется. Это были наши игрушки.

Здесь мы приделывали коньки к нормальным ботинкам, тогда под коньки нужны были другие ботинки, когда я надел их, на них нельзя было кататься, и оторвали обратно, стали привязывать веревочками к валенкам – одна веревочка сзади, вторая спереди, палочкой наматывалось и совершенно смертельно держались. Бегунки? Бегунки, да. Бегаши? Бегаши другие, они же назывались «ножи». А эти называли «канады», после того, как канадский хоккей вошел у нас в моду, и было самое замечательное развлечение. Кататься на Динамо? Ну что ты, на Динамо деньги надо было платить! Вот здесь, во дворе, заливали каток, расчищали, и катайся до посинения. Никто ничего не говорил, не орал — раньше народ хорошо относился. На стадионе юных пионеров тоже был каток, но это далеко для нас. Там катка для пришедших со стороны не было, был для своих юных спортсменов – приди, запишись в секцию, выполни норму, и ходи себе. СЮП назывался. Вообще, мне нравился стадион юных пионеров, потому что туда можно было придти, и никто не говорил, зачем ты пришел — выполнил норму БГТО, «будь готов к труду и обороне», пробежал 50 метров за какие-то секунды, восемь или семь, не помню, «ну ладно, приходи». Я там на велосипеде катался, велосипед у меня появился году в 48-м.

В войну мы были в деревне на Юхоти, напротив Мышкина, где жил дядя Гордей, Георгий Евгеньевич Целиков, но это я плохо помню, деревенские мне говорили, что отец однажды пролетал над нами, и сбрасывал какие-то продукты – вся деревня помнила это очень долго. Самолет летит, и вдруг с неба продукты свалились. Штурман, наверное, рассчитал – у них же были все карты. Летал он с Центрального аэродрома, у них же были тренировочные полеты, куда хочешь, туда и лети. Они же даже в войну проходили тренировки, когда немцев уже отогнали – это сейчас бензина нет, ничего нет. В деревне мы зимовали, помню эстонцев, работавших в лесу через поле, там был ГУЛАГ, они пилили деревья, сбрасывали в Юхоть, потом приплывал «газоход» — пароход на дровах, там было два-три плота, он вывозил их на Волгу, потом по Волге шел буксир настоящий, и куда-то их вез. Им еще повезло, что выслали не в Сибирь. К ним хорошо относились крестьяне, очень долго, до 50-х годов, сохранялась самодельная дорога, по которой они что-то возили в лесу, потом все постепенно заросло. Дорогу до Углича каменную строили зэки, не эстонцы. Такую специально создать нельзя, позже ее использовали ЗИЛ и КАМАЗ для испытаний, по ней мы ездили в деревню, ехать нужно было часа три.

Василий Васильевич Алексеев летал тогда на «Дугласе», потом он назывался Ли-2, Сталин не любил заграничных названий. Из русских потом у него был уже Ил-14. В начале войны дедушка летал на истребителе И-16, назывался он «Ишачок», на двух человек, можно было смотреть вниз и бросать бомбы, как во времена Первой мировой войны. Потом были Як-1, «Ястребок», английский «Харрикейн» и американский «Томагавк». Английские самолеты он не любил, американские были лучше. Дедушка защищал Москву, летал в Сталинград, в Белоруссию, командовал эскадрильей, полком, потом за то, что хорошо летал и не сбили, его взяли в правительственный авиаотряд. Дедушка молчал, ничего не рассказывал, а я и не спрашивал, да и вряд ли бы он рассказал. Как-то в части его приятель, майор, похвалил немецкие самолеты, мол, лучше наших, кто-то донес – и его расстреляли перед строем. А так — сказали, он и полетел, но никогда не говорил, куда. Был в Тегеране, Ялте, Потсдаме. Возил Абакумова, которого потом расстреляли, а после войны Вышинского до Парижа, там Андрей Януарьевич садился на пароход, и плыл в Сан-Франциско на свои заседания ООН. В ноябре 50-го года дедушка летел из Парижа с Морисом Торезом, и над Западной Германией его хотел сбить американский истребитель, он ушел, был международный скандал, заседание французского парламента, об этом писала «Правда». Домой он вернулся седой. Героя не дали, но наградили золотыми часами и портсигаром. Портсигар у него Грачев, начальник дивизии, отобрал – «Василь Василич, ты куришь?». «Нет». «Так зачем тебе портсигар?». Гениально! Он никогда не курил, папиросы, которые выдавали, менял во время войны на еду, но вечно приходил весь прокуренный – остальные курили, матушка ругалась, ну а что делать. Медаль за Сталинград кто-то у бабушки своровал, она была из чистого серебра, не какая-то медяшка «30 лет Советской армии», а приказ остался, надо вставить в рамочку. Ордена Красного знамени, а в начале войны их давали редко, тоже украли, вместе с телеграммой от Сталина, якобы «в музей».

Мы с матушкой приехали в Киев поездом. Скажем, сегодня немцы отступили из Киева, а завтра, на следующий день, отец уже прилетел, его прикомандировали. Жили мы на Банковой улице, дом 1. Дедушка улетал на целый день, у него вечно были полеты. Иногда он брал меня с собой, однажды взял, и я полетел в Молдавию. Прилетели в Кишинев, вышли из самолета, дедушка куда-то ушел, я сел в чью-то машину, она и поехала. Они говорят, «а ты кто такой» — «а я вот из самолета», они меня к самолету и подвезли, заберите его. Дедушка любил меня брать с собой, а потом перестал. Матушка тоже любила летать, покататься – а потом он однажды сказал, «Хватит, надоело мне» – и выключил один мотор, пошутил: «Валя, один мотор отказал!». Она смотрит, действительно, один мотор работает, а второй трещит, и все, больше она на самолетах не летала. Иногда отец брал меня на аэродром. Там было очень много разбитых самолетов советских – пожалуйста, лазай, часы вытаскивай, чего хочешь, это уже никому не нужно было. Лежали они все в углу, и ползай, что хочешь, то и набирай. Потом быстро прибрали все, конечно, прибирали немецкие военнопленные. А по домам ходили румыны. К нам приходил румын, старичок лет пятидесяти, не знаю, что он делал, матушка его кормила. Приходил, что-то рассказывал, на ломаном русском, как он до войны жил. Две коровы у него было, сам он из села откуда-то. Их отпускали с девяти утра, куда ты убежишь. В шесть-семь вечера только чтобы обратно приходили. И тоже хорошо — он был накормлен, нашел себе работу.
2850608

Боря Алексеев у своего первого приемника, «Ленинград-2»

Немцы из Киева бежали, и все побросали. Наших с ними много ушло, кто с ними работал, певцы и артисты в том числе. Борис Немиров из Харькова потом уехал во Францию. Был такой певец Борис Гмыря, он тоже ехал в Германию, но поезд перекрыли, и СМЕРШ стал всех трясти, «куда едешь». «А, ты пел для немцев», – и Хрущеву докладывали, кто куда убегал. А Хрущев очень любил Бориса Гмырю, и вообще он был очень хороший певец. Просто так он не мог его освободить, мог только Иосиф Виссарионович лично. И он звонит Сталину, «Здесь у нас артиста Гмырю поймали наши особисты, я бы хотел, чтобы его освободили». «А что за артист такой, Гмыря?». «Певец». «А хорошо поет?» «Как соловей». Сталин полминуты почавкал, «ну пусть и дальше поет». И все было решено, после чего Гмырю выпустили, он был народный артист, вечно выступал на кремлевских концертах, но за границу его не выпускали, один раз выпустили в Китай. «Выступает народный артист Борис Гмыря!». И он пел «Рушничок», «Мати моя рушничок вышивала». И в это время телевидение показывало Хрущева, у него слезы текли. А Немиров и Гмыря были друзья-приятели, вместе пели в харьковском оперном театре. Немиров успел на первый поезд, а Гмыря вторым поехал. Это как в Эстонии разговаривали с одним органистом, Баха играл на органе – «у меня отец в Швеции, мать в Швеции, сестра в Швеции». «А ты какого черта здесь делаешь?». «А я на поезд не успел, на 15 минут опоздал». Сейчас шведы сами в Эстонию за продуктами ездят, там дешевле.

До войны Хрущев руководил Москвой, в войну сидел в советах фронтов, в Киеве его возил другой летчик, Цыбин, а мы дружили с его охраной – милые хорошие люди, когда приезжали в Москву с Никитой, всегда приходили в гости и приносили конфеты, «театральные леденцы». Очень дружили с дядей Валей Пивоваровым, он был организатор чего-то в Киеве, а позже стал управделами ЦК при Хрущеве, тогда и сказал, «Вась, хочешь «Москвич» без очереди»? И выписал ему «Москвич» — так у дедушки появилась машина. Предлагал и дачу в Барвихе построить, мать отказалась – зачем, что с ней возиться. Сейчас там живут все олигархи. Хрущ его снял году в 62-м, потом он все равно предупредил его о заговоре, но тот не поверил. Дядю Валю когда выгнали, и он был без работы, все его стали чураться, естественно, а отец хорошо к нему относился, и он приходил, что-то они пили немножечко. Жил он напротив Моссовета, у памятника Юрию Долгорукому. Потом ему все-таки нашли работу и назначили руководить московским строительством, он там сидел и строил, а позже ушел на пенсию. Но потом он уже не звонил — не знаю, почему. Как-то мы с мамой были на могиле Юрия Александровича Осноса, а рядом памятник стоит Валентину Васильевичу Пивоварову, умер он лет десять назад. На похороны же дедушки приходил дядя Вася Ивченко, он работал в МИДе – в Киеве на Банковой улице он жил в одной комнате, а мы во второй, оттуда дружба и пошла.

В авиации у отца друзей особо не было, до войны дружил с Супруном, кем-то еще, но был дядя Яша, забыл фамилию, летчик-истребитель. После войны он всегда приходил, когда прилетал в Москву. Есть его фотография – сидели, вспоминали, все как всегда. Был еще Шорников, спасший в войну маршала Тито, с которым они подружились. Когда Тито стал хуже Гитлера, его выгнали, звезду отобрали, он сидел дома и пил. При Хруще все наладилось, приехал Тито, и на аэродроме первым делом спросил, «где мой друг Саша Шорников?». Его отмыли, побрили, одели, вернули звезду и отвезли в Кремль, а дальше он ездил в Белград как народный герой. Братья дедушки не были летчиками, просто военные, дядя Ваня как-то приехал в отпуск, прожил целый месяц, потом уехал. Второй брат не приезжал, сестра из Великих Лук тоже. Приезжал мой двоюродный брат Толя, моряк-подводник. Автобиографию дедушка писал для КГБ, так надо было – в царской армии не служил, под оккупацией не был, и номер могилы, если кто-то умер. Псковская область была под немцами, этого не любили, но у нас там никого не было, все убежали. После войны в Германии энкеведешники всех снимали, кто входил, кто выходил, других шпионов не было, да и здесь тоже не было. Кто-то из интеллигентов немцев ждал, полагали, что идет Европа, под это дело многих высылали и расстреливали. Когда первые немцы появились, к ним ведь неплохо относились, потом пошел СС, всех стали стрелять, тогда уже да. А так шли себе рабочие и крестьяне — взяли в армию, куда им деться. Немцы запрещали грабить магазины, отбирали продукты, потом раздавали сами – власть должна быть власть, но это поначалу. А потом Сталин стал забрасывать партизан из Москвы, и началось. К партизанам дедушка летал в Белоруссию, на малой высоте его сбили, он спрыгнул, еле добрел, и всю жизнь хромал.

В 47-м году дедушку опять отозвали обратно в Москву, и я уже здесь поступил в школу. Мой — первый Эльдорадовский, а здесь я ходил в школу каждый день, утром и вечером, сейчас это улица пилота Нестерова, раньше, по-моему, Стрельна, в честь ресторана. Вот здесь я корабли пускал по весне, и очень радовался, шел себе, портфелем размахивал – и так до седьмого класса. Когда весна была, я любил пускать пароходики-кораблики — все тает, спичинку пустишь, и идешь за спичинкой. Здесь всю жизнь был детский сад, ходили какие-то выдающиеся дети. Профессора преподавали в Академии, вот им и построили дом. Следующий был для авиации, жили там Гризодубова, другие герои. Тогда летчики были как потом космонавты. Этот дом немцы построили, военнопленные, целиком и полностью, году в 47-м, единственный сохранился, в нем жила наша учительница по литературе. Сейчас я понимаю, что у нее муж был большим начальником, раз она здесь жила, мы к ней приходили домой, репетировать спектакль «Молодая гвардия» — кем я там был, не помню. Дальше они строили на Хорошевке, их подкармливали. Здесь начинались липовые аллеи в два ряда, вечно на переменах мы туда бегали, в разбивалочку играли. Ленинградский проспект был меньше, трамвай ходил от Москва-реки, почти из Химок, 23-й был очень старый номер.

читать полностью
2850758
В редакции АПН под портретом, подаренным Фрэнком Синатрой

Профиль

Закат над Кремлем
nashenasledie
НАШЕ НАСЛЕДИЕ

Календарь

Ноябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Метки

Разработано LiveJournal.com
Дизайн Lilia Ahner