НАШЕ НАСЛЕДИЕ (nashenasledie) wrote,
НАШЕ НАСЛЕДИЕ
nashenasledie

Categories:

«горе тому общественному деятелю, у которого завелись фарфоровые чашки».

skif_tag "Классик"

Вчера был день рождения  у классика советской литературы Демьяна Бедного.

Замечательны письма Демьяна Бедного Сталину.

26 июня 1924
Ессентуки

Иосиф Виссарионыч, родной!
Очень здесь хорошо. Я в первый раз в своей жизни почувствовал, что, в сущности, я же никогда так не отдыхал. Даже не имел представления, как можно отдыхать. Мозг похож на воду источника, из которого я пью: прозрачный, с легонькими пузырьками.

Говорю это к тому, что имею намерение сагитировать вас приехать сюда хоть на один месяц, если нельзя на больший срок. Отдохнете, и ваша ясная голова станет еще яснее и заиграет этакими свежими пузырьками.
Не дураки буржуи были, что ездили сюда стаями ежегодно…
Вчера вечером видел у источника картиночку: очередь человек двести. Сзади всех стоит с кружечкой Атарбеков. Знаменитый, по вечекистским якобы жестокостям, Атарбеков. Перед ним линия затылков и нэпманских нарядов. Получив свою воду, Атарбеков подошел ко мне, явно расстроенный:
- Вижу, Демьяша, не чисто я работал. Вон того видишь. Я его должен был вывести в расход. А теперь стой за ним в очереди. Дай ему, сукиному сыну, брюшко прополоскать…
Вчера же, когда мы разговаривали с Атарбековым, мимо нас по аллее прошло строем около двухсот работниц молодых и пожилых… Я, вернувшись к своему флигелю, увидал, что весь дворик запружен этими самыми работницами. Как увидали меня, такое подняли, беда! Ораторша мне заявила, намекая на проволоку вокруг моего флигеля, что нет таких проволочных заграждений, которых бы не атаковали работницы, желая повидать и приветствовать своего любимца. Поднесли цветы. Я со вкусом лобызался, отвечая на приветствия, еле-еле удерживался, чтоб не заплакать самым идиотским образом. Нервы стали паршивые. А потом и трогательны очень эти работницы…
P.S. Смеялся очень, читая разъяснения Раковского о прахе Маркса, насчет которого, де, не хлопотали. Вспомнил я новый анекдот будто «англичане согласились нам выдать прах Маркса в обмен на… прах Зиновьева!» Остроумные черти!
Легкомысленный ДЕМЬЯН.


28 августа 1924 г.
Кремль

Родной!
…Я оказался в лестной и приятной роли оселка, на котором Вы оттачиваете свой кинжал. Что этот стальной кинжал, приобретя блеск и остроту, будет потом всажен, куда следует, в этом я ни на минутку не сомневаюсь. Пока Вы рекомендуете мне «не размножать, не копировать, не кричать». Считаю необходимым по этому случаю оттенить раз и навсегда, что в моих встречах и разговорах тема «я и Сталин» абсолютно исключена из обращения, как тема личная, интимная, как то «нутряное», к чему я отношусь особенно бережно. Не зря же я – сам свой переписчик. Я очень скрытен, как это ни странно прозвучало бы для всех, кто привык видеть мою широкую, «открытую» физиомордию…
В качестве «оселка» я мог бы принести Вам большую, чем ныне, пользу, если бы чего не понял в Вашем письме или с чем не согласился. Этого, «к сожалению», нет. И понятно, и согласен, и благодарен. Есть над чем подумать. И надо думать, потому что после Вашего письма я довольно-таки ясно представляю себе, какая бы получилась война, если бы она не ограничивалась тем, что было до сих пор сказано. Это почище спора о «демократии»… На беду, это вопрос, при своей широте, и крайне острый. Можно сделать «перегиб» в сторону умаления партии. Ведь острота споров и заключается в «перегибах». И в «третьем радующемся». Если самые лучшие муж и жена круто заспорят, хотя бы распринципиально, спор может закончиться тем, что либо муж кого-то выебет, либо у него жену уебут. Я уверен, что мы с Вами и от чужого не откажемся, и своего не упустим, а если упустим, так потому, что – «она блядь». Хотя бы и увешанная цитатами.
Интересно все-таки.
Жму руку.
ДЕМЬЯН




10 октября 1925 г.

Дорогой Иосиф Виссарионович!
Пробыл я в Москве, можно сказать, «проездом» несколько дней, и не удалось мне повидать вас и поговорить с вами: заел вас пленум. (Впрочем, я не знаю точно, кто кого заел).
На переселенческой суетне в Конюшенном корпусе я узнал, что вы из больших палат вернулись в ремонтированный знаменитый «флигель с вестибюлем». Будем уповать, что он вторично не провалится. Во всяком случае, я отнесся к вашему возвращению во флигель с некоторым внутренним одобрением, вспомнив по сему случаю ценное изречение Бёрне, что «горе тому общественному деятелю, у которого завелись фарфоровые чашки».
Будем пить из простых, но крепких, и надежных, и не бросающихся в глаза…
Нашел я у себя на столе целых три книги разных авторов «О Демьяне Бедном». Выходит на днях четвертая. И это все, как гвозди, как веревки, приколачивающие меня и связывающие. Ощущение такое, что тебе уже нельзя с прежней озорной безоглядностью писать с налету: кто-то смотрит внимательно, взвешивает, расценивает, читает между строк…
А в голову лезет такое…
Был час назад на Ярославском вокзале. На перроне густо несет карболкой. «Почему надушились?» - спрашиваю.
- Пьяные заблевали.
Большая идет блевотина. Сколько на всю Рассею карболки понадобится? Описался. «Керболки». Смешно. М-да-с!
Будьте здоровы.
До встречи!
Ваш ДЕМЬЯН






Демьян Бедный — Сталину о «протекционном» вагоне
04.12.1925

В ЦК РКП(б)

Тов. СТАЛИНУ



Дорогой Иосиф Виссарионович!

В конце минувшего ноября месяца мне из ЦКК было сообщено, что состоится специальное заседание президиума ЦКК для обсуждения вопроса о протекционных вагонах, а в частности, и о моем вагоне и что мое присутствие на означенном заседании необходимо.

Я сообщил, что предпочту, чтобы вопрос о моем вагоне решался без меня. Мне казалось, что вопрос об оставлении в моем распоряжении вагона не может возбудить никаких сомнений, так как целесообразность такой привилегии доказана семилетней практикой.

На днях я получил нижеследующую выписку из протокола № 118 заседания президиума ЦКК от 23 XI с.г.3

СЛУШАЛИ:

О протекционных вагонах и пользовании протекционным вагоном тов. Демьяном Бедным.

ПОСТАНОВИЛИ:

4. Не возражать против оставления за Демьяном Бедным протекционного вагона с тем, чтобы он был использован исключительно для деловых поездок по разовым мандатам (Прин[ято] 3 голосами против 2-х).

ОСОБОЕ МНЕНИЕ т.т. Ярославского и Чуцкаева. «Считать, что в интересах поддержки престижа тов. Д. Бедного, как коммуниста и как пролетарского поэта, необходимо отменить расход на содержание протекционного вагона» (превышающий 10.000 рублей в год).

Итак: постановление об оставлении в моем распоряжении вагона прошло всего большинством одного голоса: три против двух. Эти два — авторитетные товарищи и члены президиума ЦКК, т.т. Ярославский и Чуцкаев. Могу ли я пренебречь их «особым мнением».

Я сделал естественный вывод, что при таком расхождении мнений в составе Президиума ЦКК я не могу дальше пользоваться протекционным вагоном без особого постановления Центрального Ком. партии, подтверждающего несомненную, установленную фактами, целесообразность такого пользования.

Аргументировать лично в пользу такого постановления ЦК я не в состоянии по той же самой причине, по какой я отказался это делать перед президиумом ЦКК. Мне пришлось бы давать самому себе оценку, разъяснять методы моей работы и их своеобразие, ссылаться на ту исключительно важную роль, какую вагон играл в моей работе в фронтовое и последующее время, говорить о плодотворности того контакта в любой момент с любым местом, какой создается наличием «всегда готового», оборудованного для моей работы вагона, и т.д. и т.д.

Уже самая необходимость в такого рода с моей стороны аргументации доказывала бы, что во мнении если не всей руководящей части партии, то значительной ее группы произошло явное снижение оценки моей работы. Тогда о чем говорить? Надо будет сделать дальнейший вывод — и только. А у поэтов, как известно, выводы делаются сами собою:

Их голос сорванный дрожит
От незаслуженной обиды.

Нельзя, однако, не отметить странности «особого мнения». Вагон надо отобрать у меня для поддержки моего «престижа». Стало быть, я целых семь лет, пользуясь вагоном, непрерывно ронял свой престиж. Товарищу Ярославскому полезно было бы проделать со мною одну, не дутую, не прорекламированную в газетах, поездку в любой провинциальный город и убедиться, насколько «уронен» мой престиж. Он с удивлением убедился бы в том, что не только, благодаря вагону, престиж не уронен, но сам злополучный вагон превратился в сюжет трогательной легенды: «тов. Ленин дал Демьяну Бедному вагон, чтобы Демьян ездил по России да смотрел, хорошо ли народ живет» (см. журн[ал] «Печ[ать] и револ[юция]» за тек[ущий] год).

«Дал Ленин». Разве это не верно? «Ленин» мне много дал, ничего не отбирая. Нужно ли, чтобы легенда о вагоне приобрела внезапный конец: — «умер Ленин, и вот у Демьяна...», или «Проштрафился Демьян, и вот у него...». Пользы от обоих вариантов мало.

«Особое мнение»! Было время, вы помните его, Иосиф Виссарионович, так как вам пришлось тогда ратовать за меня — было время, когда меня чуть политически не угробила таким вот «а-ля Ярославский» подходом покойная Конкордия Самойлова. Сколько усилий было сделано Владимиром Ильичем, чтобы вернуть меня в старую «Правду». Противодействие Самойловой и ее группы было сломлено. Самойловой пришлось уйти. Теперь через двенадцать лет — можно взвесить, много ли бы выиграла партия, если бы победила «элементарность» Самойловой. («И пишет в “Правде” по складам элементарная мадам».) Такой ли уж это несущественный пустяк — вышвырнуть из арсенала партии мои десять томов, десять снарядов со взрывчатой начинкой!.. Самойлова была по-своему честной. Ho она меня «ела». Будь она теперь членом президиума ЦКК — а это могло быть так, она, вне всякого сомнения, осталась бы тоже при «особом мнении». Элементарность.

Я больше скажу, раз уж мне волей-неволей пришлось писать это письмо, которое останется в партархиве и попадет на глаза нашим партпотомкам, я считаю, что я окреп и существую, как «Демьян Бедный», имея потенциально «против себя» громаднейшую часть, «подавляющее большинство» нашей, более меня старой, верхушечной партинтеллигенции, в оформлении революционного сознания и воли которой я не участвовал и потому кажусь ей «явлением десятого разряда». Ольминский пишет (Эпоха «Звезды» и «Правды»), что на меня, нового пришельца «старики косились»9. Это мягко сказано. Меня чуть не погубили! Дальше было не легче. «Подавляющее» большинство меня не подавило только потому, что не оно решало целиком дело. Были читатели. Был Ильич и еще кое-кто. И я сам не из навоза сделан: упорствовал. Не скрою: я тоже интеллигентщину недолюбливал. Она труслива. Прихорашивается. «Упрощается».

— Ах, как бы чего мужик или рабочий не сказал!

— Ах, как бы он чего не подумал!

Маскарад прежде бывших добрых старых народолюбцев. Кому он был нужен? Мужик, скажем, барина нюхом берет. Его не обманешь. Страх твой он уловит. У меня этого страху никогда не было и быть не могло. «Вот я — таков, каков уж есть, мужик и сверху и с изнанки. С отцом родным беседу весть я не могу без перебранки». И разве я не перебранивался с мужиками? Натурально. В Калуге, напр., был случай на крестьянском совещании: осердившись, я стал «крыть» мужиков. А они с криками: «Крой! Тебе можно!» — бросились ко мне и чуть не задушили своей лаской. Этой потехе был свидетель тов. Л. Сосновский.

А вот у т. Ярославского есть страх. Он боится за меня. Думает, что меня надо «прихорашивать». «Поддержать престиж»... отнятием вагона. Недавно другой интеллигент, тоже член ЦКК, тов. Смидович, пошел еще дальше в желании «поддержать» мой престиж: он настоятельно рекомендовал мне, отдыхая на солнышке в Сочи, чтобы я надел лапти, взял посох и ушел на несколько лет в странничество. Какой это стариной пахнет! И каким незнанием народа! В этом отношении насколько трезв М.И. Калинин. Когда заграничные, уже чужие, враждебные, интеллигенты стали в газетах подхихикивать тоже насчет вагона, Калинин резонно ответил: «очевидно, они иначе не мыслят: если ты крестьянин или рабочий, то, какую бы ты обязанность ни исполнял, можешь продвигаться по святой Руси на крыше вагона или пешком, с посохом в руках на манер деревенских юродивых, на посмешище врагов рабочих и крестьян» («За эти годы», стр. 9).

Но в отношении меня т. Смидович — а он для меня лицо собирательное, обобщенное — договорился прямо до чудовищных вещей: «Ничего б я вам так не пожелал, Демьян, как того, чтобы на вас обрушилось какое-либо ужасное несчастье. Тогда ваш талант засверкал бы новыми красками. Мы могли бы насладиться дивными стихами...» и т.д.

Крайне своеобразное мнение тов. Смидовича напомнило мне о существовании в прежние блаженные времена особых, тонких ценителей соловьиного пения, которые придерживались того мнения, что для того, чтобы соловей запел исключительно хорошо, надо, чтобы на него тоже «обрушилось ужасное несчастье»: надо ему выколоть глаза, ослепить его.

В применении ко мне можно сказать, что я без вагона в изрядной таки мере «ослепну», но чтоб я лучше от этого запел, сомнительно.

Вот к чему может привести, ничем худым не вызванная, «поддержка» моего престижа.

«Худое», впрочем, как можно догадаться, заключается в том, что я ездил лечиться в вагоне. Правда, я не только лечился, но и работал, так как при мне было все, что мне было нужно. Работаю-то я все-таки как целое «учреждение», как добрый «цех поэтов». Это же неоспоримо? Если бы я, как было условлено с тов. Орджоникидзе, сделал поездку по Кавказу, то отпал бы «личный» момент в пользовании вагоном? Разве не было лучше то, что он, вагон, был бы под рукой, а не вызывать его из Москвы. К чему ж создавать неудобства ради «формы»? Но, к сожалению, у меня так сложились обстоятельства, что мне пришлось ехать скорей в Москву. И не по личным делам. У меня их нет: я весь в своей работе. Даже когда я ковыряю пальцем в носу, то это не значит, что я только этим и занят, а не обдумываю, скажем, ответ на «особое мнение».

В постановлении ЦКК, как знак недоверия ко мне по вагонной части, предложено мне пользоваться вагоном только по «разовым мандатам». Против этого я категорически протестую, так как этим создается ненужная, формальная, отнимающая много времени, обременительная канитель. У меня секретарей нет гонять каждый раз за мандатами. Да и вопрос о доверии не пустяк. Если ЦК утвердит вагон за мной, я просил бы об оставлении прежнего порядка пользования вагоном по постоянному персональному, на мое имя, мандату НКПСа. Иначе мне пользоваться им, в сущности, невозможно. Я никогда не буду гарантирован, что мой вагон «всегда готов», а не угнан в какую-либо поездку. «Постоянный» вагон с «разовыми» мандатами — это какой-то нонсенс14.

С товарищеским приветом

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

4/XII-25
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 701. Л. 33–35. Машинописный текст. Подпись и дата — автографы.






Справка ГУГБ НКВД СССР для тов. И.В. СТАЛИНА о поэте ДЕМЬЯНЕ БЕДНОМ
9 сентября 1938 г.


Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов) - поэт, член Союза советских писателей. Из ВКП(б) исключен в июле с.г. за "резко выраженное моральное разложение".
Д.Бедный имел тесную связь с лидерами правых и троцкистско-зиновьевской организации. Настроен Д. Бедный резко антисоветски и злобно по отношению к руководству ВКП(б). Арестованный участник антисоветской организации правых А.И.Стецкий по этому поводу показал: "До 1932 г. основная задача, которую я ставил перед возглавлявшимися мною группами правых в Москве и Ленинграде, состояла в том, чтобы вербовать в нашу организацию новых людей. Из писателей я установил тогда тесную политическую связь с Демьяном Бедным, который был и остается враждебным советской власти человеком. С Демьяном Бедным я имел ряд разговоров, носивших открыто антисоветский характер. Он был резко раздражен недостаточным, по его мнению, вниманием к его особе. В дальнейших наших встречах, когда стало выясняться наше политическое единомыслие, Демьян Бедный крепко ругал Сталина и Молотова и превозносил Рыкова и Бухарина. Он заявлял, что не приемлет сталинского социализма. Свою пьесу "Богатыри" он задумал как контрреволюционную аллегорию на то, как "силком у нас тащат мужиков в социализм""
Озлобленность Д.Бедного характеризуется следующими его высказываниями в кругу близких ему лиц: "Я стал чужой, вышел в тираж. Эпоха Демьяна Бедного окончилась. Разве вы не видите, что у нас делается. Ведь срезается вся старая гвардия. Истребляются старые большевики. Уничтожают всех лучших из лучших. А кому нужно, в чьих интересах надо истребить все поколение Ленина? Вот и меня преследуют потому, что на мне ореол октябрьской революции".
Д.Бедный систематически выражает свое озлобление против тт. Сталина, Молотова и других руководителей ВКП(б).
"Зажим и террор в СССР таковы, что невозможна ни литература, ни наука, невозможно никакое свободное исследование. У нас нет не только истории, но даже и истории партии. Историю гражданской войны тоже надо выбросить в печку - писать нельзя. Оказывается, я шел с партией, 99,9% которой шпионы и провокаторы. Сталин - ужасный человек и часто руководствуется личными счетами. Все великие вожди всегда создавали вокруг себя блестящие плеяды сподвижников. А кого создал Сталин? Всех истребил, никого нет, все уничтожены. Подобное было только при Иване Грозном".
Говоря о репрессиях, проводимых советской властью против врагов народа, Д.Бедный трактует эти репрессии как ничем не обоснованные. Он говорит, что в результате, якобы, получился полный развал Красной Армии: "Армия целиком разрушена, доверие и командование подорвано, воевать с такой армией невозможно. Я бы сам в этих условиях отдал половину Украины, чтобы только на нас не лезли. Уничтожен такой талантливый стратег, как Тухачевский. Может ли армия верить своим командирам, если они один за другим объявляются изменниками? Что такое Ворошилов? Его интересует только собственная карьера".
Д.Бедный в резко антисоветском духе высказывался о Конституции СССР, называя ее фикцией: "Выборов у нас, по существу, не было. Сталин обещал свободные выборы, с агитацией, с предвыборной борьбой. А на самом деле сверху поназначали кандидатов, да и все. Какое же отличие от того, что было?"
В отношении социалистической реконструкции сельского хозяйства Д.Бедный также высказывал контрреволюционные суждения: "Каждый мужик хочет расти в кулака, и я считаю, что для нас исключительно важно иметь энергичного трудоемкого крестьянина. Именно он - настоящая опора, именно он обеспечивает хлебом. А теперь всех бывших кулаков, вернувшихся из ссылки, либо ликвидируют, либо высылают опять... Но крестьяне ничего не боятся, потому что они считают, что все равно: что в тюрьме, что в колхозе".
После решения КПК об исключении его из партии Д.Бедный находится в еще более озлобленном состоянии. Он издевается над постановлением КПК: "Сначала меня удешевили - объявили, что я морально разложился, а потом заявят, что я турецкий шпион".
Несколько раз Д.Бедный говорил о своем намерении покончить самоубийством.

Пом. нач. 4-го отдела 1-го упр. НКВД
капитан государствен. безопасности В.Остроумов


(Б.В. Соколов. Сталин, Булгаков, Мейерхольд. Культура под сенью великого кормчего. М. 2004. Стр. 101-103.)

__________________
Но еще до получения этой "Справки" Сталину было доложено, что свои "антипартийные и антисоветские" взгляды Демьян пытался, как тогда выражались, протащить на страницы печати. И не какой- нибудь, а самой "Правды".

[Демьян-Данте]19 июля 1937 года главный редактор "Правды" Л. Мехлис обратился "в инстанцию", как это у них официально называлось, с таким письмом:

Товарищам СТАЛИНУ МОЛОТОВУ ЕЖОВУ

Сегодня в редакцию "Правды" явился Демьян Бедный и принес мне поэму под названием "Борись или умирай". Под заголовком поэмы подпись: "Конрад Роткемпфер. Перевод с немецкого". В конце - перевел Демьян Бедный.

В этой поэме ряд мест производит странное впечатление (эти места в прилагаемом экземпляре обведены красным карандашом). Особенно странными кажутся строки: "фашистский рай. Какая тема! Я прохожу среди фашистского эдема, где радость, солнце и цветы.", а также строки:

"Кому же верить? Словечко брякнешь невпопад, тебе на хвост насыплют соли". И совсем странны строки заключительной части:

"Родина моя, ты у распутья, Твое величие превращено в лоскутья".

Когда я указал Демьяну Бедному на эти и некоторые другие места поэмы - он охотно согласился их вычеркнуть. Он предлагал даже напечатать ее без его подписи - просто как перевод с немецкого. К концу разговора выяснилось, что никакой поэмы Конрада Роткемпфера не существует и самое имя этого якобы автора выдумано. Поэма написана Демьяном Бедным. Как он объяснил, - это своеобразный литературный прием. Экземпляр этой поэмы прилагаю. Прошу указания. Л. МЕХЛИС

Что-то нехорошее учуял бдительный Мехлис в этом "своеобразном художественном приеме" Демьяна Бедного. А может быть, не только учуял, но и понял. Но не отважился ставить все точки над i. А поэма и впрямь была странная. Начиналась она так:

Как новый Данте, я иду фашистским адом.
Фашисты сбилися с копыт,
Ища меня, фашистский следопыт
Не вторгнется ко мне внезапно на дом:
Я стал кочующим номадом.
Вчерашний мой ночлег сегодня мной забыт.
Меня зовут Роткемпфером Конрадом
Вразлад с фамилией моею родовой.
Поэт подпольно-боевой,
Я говорю простым, народным, честным складом.
Отмечу в первый же момент,
Что эта речь моя без вывертов и петель,
Что у меня на все иль есть живой свидетель,
Иль самый точный документ.

Все это было настолько прозрачно, что не увидеть в этом изображении "фашистского рая" аллюзию на рай советский было просто невозможно. А в строчках "Словечко вякнешь невпопад, тебе на хвост насыплют соли", - уже впрямую, без всяких аллюзий, звучало нечто личное, автобиографическое. (Недаром Мехлис в своем донесении их особо отметил.) Не раскусить этот нехитрый Демьянов ход было невозможно. И Сталин, разумеется, его раскусил. О чем прямо дал понять автору:

ЗАПИСКА И.В. СТАЛИНА ГЛАВНОМУ РЕДАКТОРУ "ПРАВДЫ" Л.З. МЕХЛИСУ О БАСНЕ Д. БЕДНОГО "БОРИСЬ ИЛИ УМИРАЙ" 20 июля 1937 г.

Тов. Мехлис! На Ваш запрос о басне Демьяна "Борись иль умирай" отвечаю письмом на имя Демьяна, которое можете ему зачитать. Новоявленному Данте, т.е. Конраду, то бишь - Демьяну Бедному. Басня или поэма "Борись иль умирай", по-моему, художественно-посредственная штука.

Как критика фашизма, она бледна и неоригинальна. Как критика советского строя (не шутите!), она глупа, хотя и прозрачна. Так как у нас (у советских людей) литературного хлама и так не мало, то едва ли стоит умножать залежи такого рода литературы еще одной басней, так сказать.

Я, конечно, понимаю, что я обязан извиниться перед Демьяном-Данте за вынужденную откровенность. С почтением И. Сталин.

(Большая цензура. Стр. 476-477.) Мехлис, конечно, эти Демьяновы аллюзии тоже разгадал. Но впрямую сказать, что под "фашистским раем" баснописец подразумевает наш, советский "рай", - побоялся. А Сталину бояться было нечего и некого. Так что удивляться тому, что он не скрыл от Демьяна, что хорошо понял суть его "своеобразного художественного приема", не приходится. Удивляться надо тому, что он сделал это в такой мягкой, я бы даже сказал, благодушной форме. Лишь слегка погрозил Демьяну пальцем: "Не шутите". Демьян, конечно, намек понял, но почел за благо прикинуться непонимающим:

МЕХЛИС - СТАЛИНУ О ПОСЕЩЕНИИ ДЕМЬЯНОМ БЕДНЫМ РЕДАКЦИИ "ПРАВДЫ"

21 июля 1937 г. ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ

В ночь на 21 июля в редакцию был приглашен Демьян Бедный в связи с его "поэмой" "Борись или умирай". Я выполнил поручение ЦК и прочитал ему Ваше письмо. Прикидываясь дурачком, Демьян говорил: "Я либо сумасшедший, либо кляча. Стар, не понимаю. Он всячески пытался представить, что речь в "поэме" идет о конине, о хлебе и т.п. вещах, но отнюдь не о чем-либо другом. "Придется, - говорил он, - поехать в деревню, поливать капусту, - выражая этим мысль, что писать ему нельзя. Демьяна, видимо, кто-то серьезно опутал.
Л. МЕХЛИС

Завершая сюжет этим письмом, я хотел было уже заключить, что тем дело и кончилось. Но это было бы неправильно. И не только потому, что спустя год Демьяна все-таки исключили из партии. Последняя фраза этого письма наверняка произвела на Сталина именно то впечатление, на которое Мехлис рассчитывал.
Предположение, что "Демьяна кто-то хорошо опутал", означало, что прикидывающийся дурачком баснописец, по-видимому, сохранил свои связи с какими-то недобитками из бывших оппозиционеров, превратившихся в банду убийц и шпионов. Так что фразочка эта - да и вся эта история - могла оказаться для Демьяна чреватой куда более крупными неприятностями, чем те, которыми он в конце концов отделался.

полностью тут
* * *
у истории с вагоном есть продолжение))

Сталин таки-заступился за Бедного, когда была предпринята попытка отобрать у него полагающийся ему "по штату" персональный ("протекционный") вагон. О том, как Сталин отреагировал на вопль Демьяна по отбираемому у него вагону, мы можем судить по мемуарному свидетельству Александра Жарова.

Мемуарист относит эту рассказываемую им историю к 1929 году. Но скорее всего дело было раньше. Во всяком случае, эпизод этот можно считать эпилогом, завершившим конфликт Демьяна с партийными органами, пытавшимися отнять у него "протекционный" вагон:

"Мария Ильинична (речь идет о М.И. Ульяновой, сестре Ленина.) еще работала в "Правде", но уже выполняла и новые обязанности по линии партконтроля. Я однажды вошел в ее редакционный кабинет в момент, когда она звонила по телефону Сталину. Я хотел выйти. Но Мария Ильинична остановила меня кивком головы. Разговор был о том, что вагон, в котором с разрешения Ленина разъезжал по фронтам во время гражданской войны Демьян Бедный, теперь ему не нужен. Вагон стоит без действия где-то в тупике. И Марии Ильиничне поручено спросить у Сталина: согласен ли он с тем, чтобы демьяновский вагон был передан кому-то другому, кто в нем нуждается. Мария Ильинична говорила спокойно. Вдруг голос ее дрогнул. Сталин, видимо, оборвал ее, произнес какую-то фразу и положил трубку. Я смутился, когда Мария Ильинична посмотрела на меня:
- Садитесь, Жаров. Вы слышали, что он сказал?
- Нет.
- Он сказал: "Согласен. Пусть отберут вагон у Демьяна Бедного и отдадут ему мой вагон".

После этого никто, конечно, не покушался на демьяновский вагон, хотя обладатель его сам был не прочь расстаться с ним.
полностью тут

"Иосиф Виссарионыч, родной!", "Родной!", "Дорогой мой хороший друг!". Это - в личных письмах. Обращаясь к вождю с официальными просьбами (скажем, о "протекционном вагоне" ): "Дорогой Иосиф Виссарионович!" Соответственно и Сталин отвечал ему так же: "Дорогой Демьян!" Письмо от 8 декабря 1930 года начинается обращением: "Иосиф Виссарионович". Не то что не "родной" и не "дорогой", даже не "уважаемый".
Сталин, соответственно, отвечает ему на эту, мягко говоря, невежливость уже без всякого обращения: Т[овари]щу Демьяну Бедному. Письмо Ваше от 8.XII получил. Вам нужен, по-видимому, мой ответ. Что же, извольте". Совсем другой тон. А тон, как отметил Сталин в том же своем письме, создает музыку. Стало быть, и музыка теперь пошла совсем другая.
читать дальше

[Афоризмы Демьяна Бедного][Афоризмы Демьяна Бедного]Афоризмы Демьяна Бедного
Громче всего требуют тишины...
У меня всего лишь два недостатка.. Плохая память и ещё что то!
Признав реальность-не пытайся ее оправдать...
Красота спасет Мир, если она добра. Но добра ли она? Не красота спасет Мир, а светлые помыслы. Ибо какой прок от надменной и безбожной красоты?
Слабый всегда уступает дорогу сильному и только самый сильный уступает дорогу всем.
Желая стать свободным, нужно ли освободиться и от этого желания?
Преступления, перешедшие грань человечности, должны караться по законам, перешедшим грань милосердия.(Татьяна Синявская)
Каждый "суслик"-агроном.
Не ищи повод, и так причин предостаточно.

Tags: 20-е годы, 30-е годы, Ленин, Сталин, быт, ж/д, история, мемуары/письма, поэзия, цитаты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments