НАШЕ НАСЛЕДИЕ (nashenasledie) wrote,
НАШЕ НАСЛЕДИЕ
nashenasledie

Как корнет Оболенский стал иноком Лаврентием

valery_kichin Как корнет Оболенский стал иноком Лаврентием

Жил-был пришелец

Блестящий чечеточник в московском театре "Кривой Джимми", упоительно гибкий эксцентрический актер фильмов "Необычайные приключения мистера Веста в стране

большевиков", "Потомок Чингис-хана", "Праздник святого Иоргена", постановщик знаменитых "Кирпичиков"... Мастер, который ставил танцы для спектакля Мейерхольда "Великолепный рогоносец", был ближайшим сотрудником Льва Кулешова и совратил в кино Сергея Эйзенштейна. Который первым привез из Германии звуковую аппаратуру для нашего кино и стал первым советским звукооператором. Который танцевал с Марлен Дитрих на съемках "Голубого ангела" и был репрессирован в 37-м. Который прошел немецкий плен, Гулаг и лагерный театр, на склоне лет сыграл еще два десятка ролей в кино, получил в Монте-Карло "Золотую нимфу", но никогда уже не покидал Урала, там в восемьдесят лет женился на двадцатилетней и двух месяцев не дожил до своего девяностолетия. В 2001 году в России отметили его столетие. В 2017 году о нем уже почти никто не вспомнил.

Напомню кто это был.

Чисто советский князь

Он свою жизнь сфантазировал. Она состоит из громких легенд и никому не известной реальности. Говорят, что он князь. Он на этом не настаивал -- при Советах князем быть небезопасно. Но режиссер Владимир Мотыль именно его звал консультировать актеров фильма "Звезда пленительного счастья" по части великосветских манер:

-- Меня совсем не интересовала его генеалогия. Я просто понимал, что передо мной незаурядная личность, что он хорошо знает русскую традицию, впитал ее с детства. Василий Ливанов на съемках спросил его: Леонид-Леонидыч, вы и впрямь князь Оболенский или, может, фамилия ваша -- Оболенских? И тот ему с такими веселыми искорками в глазах ответил: ну конечно, Оболенских. Так иронично ответил, что Ливанов тут же прекратил расспросы...

Его генеалогическое древо уходит в туман. Известно, что дед Леонид Егорович Оболенский был издателем либерального журнала "Русское богатство", печатал там Гаршина и Глеба Успенского, писал социальные романы под псевдонимом Матвей Краснов. Отец был юрист, выпускник Петербургского университета, но еще и учился композиции у Римского-Корсакова. А мать была из крепостных. Родился он в Арзамасе, гимназию окончил в Перми (отец как социал-демократ -- под надзором полиции). После революции отец пошел в гору, стал казначеем 3-й армии Восточного фронта, замнаркома финансов, послом в Польше и директором Эрмитажа. А его сын с энтузиазмом снимал вместе с Кулешовым утвержденный Лениным сценарий про субботник, бил чечетку, учился у Гардина актерскому делу, ставил фильмы, один из которых ("Кирпичики") стал, как сказали бы теперь, культовым, а другой ("Альбидум") лег на полку, вместе с инженером Тагером двигал в наше кино звук. Увлекался лингвистикой, философией, эстетикой, писал диссертацию о кинозвуке. Впереди была огромная жизнь, и он вместе с энтузиастами совкино верил, что "пронесет наше знамя через миры и века".

Надо слышать, как издевательски проверещит он эту песню на склоне лет, когда его будут снимать для фильма "Уходящий объект". Этот фильм о нем показали в Челябинске в канун столетия. Обе столицы по случаю юбилея опального мастера глухо молчали.

-- Почему он так и не вернулся в Москву? -- я спрашиваю Тамару Никитичну Мордасову, челябинского киноведа, усилиями которой в городе появилась квартира-музей Оболенского. -- Ведь уж было можно -- его уже дозволяли снимать в кино и даже не выстригали из титров, как Зою Федорову.

-- Мне казалось, он и не хотел возвращаться. Может, понимал, что по большому счету он там никому не нужен, в этой Москве. Вообще, эту жизнь по-настоящему не знает никто, ее надо собирать по крупицам. Существует некий миф про Оболенского, а у меня стойкое ощущение, что реальная его судьба гораздо выразительнее этого мифа.

Театр 501-го отряда

Мы сидим с хозяйкой музея в двухкомнатной хрущевке, где жил человек-тайна. Горит свеча у портрета. На полке операторская рулетка, подаренная Кулешовым. Книга-дневник, куда Оболенский записывал мысли, вклеивал заинтересовавшие тексты и письма. Вещей сохранилось совсем немного, и тому есть причины.

-- Он действительно согласился сотрудничать с немцами?

-- Это было формальное согласие -- обманка, трюк.

-- Он же энтузиаст, патриот, романтик, из идейных соображений добровольно пошел в ополчение!

-- И в октябре 41-го оказался в плену. Великолепно владел немецким языком и его определили в ветеринарное подразделение, затем в какие-то завхозы, но как только он завоевал доверие немцев, то из плена бежал. Так что все это было хитростью -- чтобы получить свободу действий.

-- Артистично. Но наши власти такого артистизма не понимали.

-- Он бежал в Молдавию, там его подобрали монахи, он стал иноком Лаврентием и был в монастыре до октября 45-го. Оттуда по доносу его забрали органы НКВД, и он загремел по статье 54-1б УК Украины: измена родине. И стал строить дорогу Салехард -- Игарка, 501 отряд. Но командир отряда, полковник Баранов, оказался человеком тоже необычным. Он понимал, что и в лагере -- жизнь, и предложил Оболенскому, кроме прокладки рельсов, заняться театром, ставить спектакли с заключенными. "Укрощение строптивой" играли, "Последнюю жертву", "Хозяйку гостиницы", "Холопку"... Срок ему определили в десять лет, но началась оттепель и его выпустили на три года раньше. Поработал художником в Минусинском театре, потом переехал в Свердловск. Дорога в Москву ему была закрыта, а Свердловская киностудия была ближайшей к Сибири, и она спасла для искусства многих талантливых людей.


Мильоны гениев

Спасение, конечно, по мере возможностей. Режиссер с именем оказался в роли ассистента, и даже снять научно-популярного "Кроликовода" ему доверили не сразу. Когда вместе с Владимиром Мотылем -- молодым режиссером Свердловской студии -- они задумали ставить уже утвержденный сценарий "Плотогоны", им идею зарубили: Мотыль неаккуратно высказался о местном комсомольском вожаке Филиппе Ермаше -- в дальнейшем председателе Госкино, а Оболенский, как уже сказано, был власовцем и предателем, которого освободили, но не реабилитировали. К слову: не реабилитировали до сих пор.

Но Екатеринбург не был ему чужим. Здесь 17-летним репортером газеты 3-й армии Восточного фронта он познакомился с Кулешовым и Тиссэ, и эта встреча определила судьбу. А теперь судьба не ко времени закольцевалась и снова привела его в этот город. Он не умел унывать и, казалось, его самолюбие не страдало от того, что снимать ему не давали. Он все равно был мэтром и князем, и о нем по городу ходили мифы -- о его загадочном прошлом и туманном будущем. Тут и я его впервые увидел -- студентом Уральского университета, где мы начинали любительскую киностудию. Сняли аппаратом "Киев" первые кадры, склеили и позвали мэтра посмотреть. Это было кошмарное зрелище, но он сказал, что фильм гениален и что у нас есть свое видение. Мы ушли ужасно гордые: он генерировал позитив в себе и в других. И умел заставить собеседника почувствовать себя талантливым -- талантливее, чем на самом деле. Не хотел считаться с реальностью и ей подчиняться -- он ее просто ломал.

Он привез в Екатеринбург свою лагерную любовь Аннушку. Аннушка сильно пила и вскоре он готов был бежать от нее куда глаза глядят. Глаза глядели в сторону Челябинска. Там зарождалось телевидение, и в более продвинутый Свердловск прибыли эмиссары за кадрами. Оболенскому предложили -- в который раз -- начать жизнь сначала, уже в роли тележурналиста. Он бывал степистом, художником, оператором, режиссером, актером, звукооформителем, он любил осваивать профессии. И уехал в Челябинск.

Прометеев огонь

ТВ переживало романтическую юность, требовало подвижничества и, наверное, напоминало Оболенскому об пылкой юности заматеревшего кино. Возможно, здесь разгадка поступка: знаменитейший до войны человек идет в репортеры провинциальной телестудии. Он там казался пришельцем из другого мира: ходил подтянутый, спина прямая, стремительная походка, неизменная бабочка. Его нельзя было представить в джинсах, а вот известный портрет, где он в цилиндре и похож на английского лорда -- это Оболенский!

Вокруг всегда было много людей -- кинолюбителей, начинающих фотомастеров из любительских студий, и он с ними охотно занимался, и двери его дома всегда были открыты. Тамара Мордасова так описывает эту квартирку на улице Кривой:

-- У нее было странное свойство: сколько бы людей не приходило в эту крошечную "хрущевку", но ощущения тесноты там не возникало никогда -- пространство непонятным образом раздвигалось.

-- А почему тогда он уехал в Миасс?

-- После выхода на на пенсию. В Миассе много технической интеллигенции, московской и питерской. Технари увлекались кино и фотографией -- и пригласили Оболенского, на все руки мастера, руководить фотостудией в ДК "Прометей".

-- Не понимаю. Человек, преданный искусству и так много недобравший в нем, вдруг полный сил уходит. Его что, попросили с телевидения?

-- Не знаю. Но он уехал. Некоторое время жил в гостинице, потом ему дали квартиру. Там и появилась в его жизни Ирина.

Последняя любовь

Ирине было двадцать. Она мечтала стать актрисой, поступала в театральные вузы -- не брали. Кто-то посоветовал пойти к Оболенскому, чтобы он ее поучил. И они стали заниматься, в 80-м поженились и прожили вместе десять лет. Об этой любви документалист Сергей Мирошниченко сделал фильм "Таинство брака".

На столетие Оболенского вдова не приехала. В этом тоже была тайна. Никто не спешил ее осуждать -- ей нужно продолжать жить. Десять лет она посвятила пришельцу из других миров, а когда он упал и сломал шейку бедра, возила его в коляске. У нее тоже странная и нелегкая участь.

-- Это была любовь? -- задаю Тамаре Мордасовой глупый вопрос.

-- Возможно. Она твердо говорит: я его увидела и поняла, что люблю.

-- Но уж слишком велика разница в возрасте. Стало быть, здесь какое-то иное, не общепринятое понимание любви?

-- Женщина развивается медленно. Возможно, Ирина еще не созрела для полноценных отношений с мужчинами, но ей хотелось мудрости.

-- Представляю себе состояние ее близких, ужас, который их охватил при этом известии.

-- Напряженность была. Ирина рассказывала, что когда они после регистрации брака садились в машину, то руководитель фотостудии Игорь сказал: ну слава богу, помидорами не закидали. Все понимали, что событие из ряда вон выходящее и можно ждать чего угодно.

-- ...И стали они жить-поживать и прожили десять лет, пока ему не исполнилось почти девяносто.

-- За эти десять лет Ирина получила образование, работала в библиотеке, в кассах Аэрофлота, но все это недолго. Она становилась женщиной, и были моменты, когда они ссорились, и он просился в богадельню. Он сам считал, что Ирине нужно замуж, пытался искать ей партию, и даже возникала кандидатура, которую она нашла сама, и даже были куплены обручальные кольца. Вообще, никакой романтики в этих отношениях не было.

-- Но ведь и не брак по расчету?

-- А чего она могла от него ждать? Ирина говорила, что никогда не считала его великим человеком. Провинциальная девочка без образования считала его себе ровней! Она ничего не читала и даже не представляла себе, из какого культурного круга он к ней спустился. Имена Кулешова или Эйзенштейна ей ничего не говорили. А он был умница, и его письма к ней -- роман-воспитание. Он занимался воспитанием личности, как любящий отец. Провинциальный город женщине, которая стремится из него вырваться, не дает ярких впечатлений. Она хочет в другой мир и окружающего не замечает, оно ей неинтересно. А в нем была необычность, он был пришельцем из другого мира -- возможно, здесь разгадка...

Весь наш разговор с хранительницей музея состоит из загадок и догадок. Продолжу гипотезы: в этих тайнах природа художественных натур.

Оболенский любил возиться с молодыми -- учить их уму-разуму. Он возился с молодняком во ВГИКе, ему нравилось делиться знаниями, он даже усвоил только ему присущую "аристократическую скороговорку" -- спешил. Так было и в Миассе -- просто одна из слушательниц с ним осталась надолго. Как говорят, она была необразованна, но умна. У нее выразительная внешность. Оболенский ее много снимал -- есть фото, глаз не оторвать. Он называл ее царевной и своей Калямакуссией, малышом, Иринушкой, Аринушкой, Ириной-золотиной. Вместе занимались творчеством. Он затеял домашний театр: соединил литературный текст со слайдами и музыкой -- называл это слайд-спектаклем. Ставил эти спектакли во всеоружии своего блестящего профессионализма, тщательно выверяя соотношения пластики, света, цвета и звука. Сделал композицию к юбилею войны, Ирина хотела сыграть ее в библиотеке, но ее вызвали в горком и объяснили: этого не надо, нет у Оболенского такого морального права! Эхо его военной авантюры с мнимым предательством и побегом доставало его и здесь: фотомастера делали его портреты -- их запрещали вывешивать на выставках, нельзя было упоминать его имя в кинолекциях, в рекламе его фильмов, приглашать его на премьеры. Имя его вечно обрастало самыми дикими слухами.

А тут еще погибла Аннушка. Еще до Ирины, раньше. Она все-таки последовала за ним в Челябинск, по-прежнему много пила. Вела себя как женщина, которая любит и оскорблена предательством. Все это граничило с нервным срывом: среди зимы он вдруг оказывался без зимней одежды, потому что его пальто она изрубила топором. У Оболенского была реликвия -- портрет Эйзенштейна с дарственной надписью, были и другие дорогие для него вещи -- память о его блестящей кинокарьере 30-х. Ничего этого больше нет: все методически уничтожала Аннушка. А однажды, возвращаясь домой пьяная, она упала в цементный раствор и в нем застыла. Его вызывали на опознание, подозрения в убийстве были быстро сняты: в момент ее смерти он был далеко от Челябинска. Но тайны, клубившиеся вокруг, стали еще мрачнее.

Музей вечной мерзлоты

Мы возвращаемся к мифу. Он этот миф создавал постоянно, его увлеченно развивал, импровизировал, его блестящие устные рассказы о прожитом были городской достопримечательностью и в Свердловске, и в Челябинске, и в Миассе. Что было за мифом?

-- Он почти бравурно рассказывал об этих семи годах в Гулаге, он свои рассказы подавал как концертные номера, -- мы продолжаем разговор с Тамарой Мордасовой. -- Даже возникли там свои эффектные словесные клише. Но вот во время наших музейных посиделок женщина с телевидения рассказала, как в Игарке побывала в уникальном Музее вечной мерзлоты. И там наткнулась на огромное многофигурное полотно, которое называлось "Артисты театра идут на работу" -- или что-то в этом роде. И в крайней фигуре узнала Оболенского. Табличка, где были перечислены все артисты этого театра 501-го отряда, подтверждала: это он. Вернувшись в Челябинск, она стала ему звонить, пыталась его расспрашивать об этой фазе его жизни, но он ее срезал: не хочу на эту тему говорить. Совершенно другой поворот, правда? Есть эстрадный номер, где он весело рассказывает, как расписывал туалет под мрамор, как ставил спектакли, как переписывался с Эйзенштейном через свою первую московскую жену Судейкину -- чтобы лагерными письмами не скомпрометировать мэтра, и тот помогал с костюмами. Все в его рассказах колоритно и живописно. Но вот возникает свидетельство из реальности -- и он не хочет об этом вспоминать.

-- Он режиссировал легенду, потому что реальность страшнее. Фантазия помогает выжить -- закон наших отношений с искусством.

-- Он верил в это абсолютно. Его фантазии были такого уровня, что он их переживал как реальность.

-- Когда за ним пришла смерть, это стало для города событием?

-- Очень много людей собралось его хоронить. Приехали из Челябинска, из Свердловска. Попрощались в "Прометее", потом долго несли гроб на руках. На могильном кресте написали: "Инок Лаврентий".

-- Удивительная судьба какая. Ломали -- не ломался, унижали -- он становился только выше. И все вокруг освещал, и каждая встреча с ним -- память на всю жинь.

-- Прагматики к нему относились с иронией: он неправильно живет, и женщину себе выбрал неправильную. Это для прагматика очень странная жизнь. Когда вошло в моду увлечение эзотеризмом, один интеллектуал из Снежинска сделал расчеты, и у него получилось, что Оболенский -- реинкарнация Иоанна Богослова, любимого ученика Христа. Вы видели его рисунок Христа? -- он же себя нарисовал! Я бы и не говорила об этом, если бы не видела этого в нем...

Великие о великом:

О человеке-тайне - Сергей Эйзенштейн:

Я пытался одолеть чечетку. Я долбил ее добросовестно и безнадежно под руководством несравненного и очаровательного Леонида Леонидовича Оболенского, тогда еще танцора-эстрадника и еще не кинорежиссера пресловутых "Кирпичиков" и "чего-то" с Анной Стэн, еще не неизменного ассистента моих курсов режиссуры во ВГИКе (начиная с ГТК в 1928 году), и никогда не предполагавшего стать... монахом в Румынии, куда его занесло вслед за побегом из немецкого концлагеря, после того как в 1941 году он сорвался с грузовика, стараясь заскочить в него при отступлении наших весной из-под Смоленска.

(Из "Автобиографических записок").

О человеке-загадке - Владимир Мотыль:

Такие люди были связующим звеном к XIX веку, который через них продолжал свое влияние на нас, молодых. И чем дальше отдаляешься, тем больше понимаешь, что ушедшее столетие продолжалось в людях, несмотря на большевизм, до 60-х годов. Журнал "Юность" как-то писал, что мы вышли в космос на плечах культуры XIX столетия, и это очень верно... И вот интересное явление. Оболенский пережил много плохого: разочарований, предательств, репрессий, его больно била судьба, -- но я никогда не видел его угнетенным, подавленным, с отрешенным взором, он всегда был живым, общительным, отзывчивым. Умение не обрушивать свои драмы и страдания на окружающих -- тоже признак высокой культуры. И это, знаете, огромная редкость.

(Из беседы с автором).

Человек-миф о культуре и о самом себе

...Научить культуре нельзя. Это не предмет, а накопление опыта и раскрытие себя в себе и во всем. Учиться -- это не глазеть или слушать, развесив уши. Это -- видя, слышать. Волноваться и сознавать. Постижение прошлого. Потому что от него начинается сегодня. Отсюда осознание труда не как "социальной роли", а как необходимости делания, творения...

"Не вешайте носа, поручик Голицын, корнет Оболенский, надень ордена" -- это обо мне... Сейчас мне уже стукнуло 88, это уже изрядно. Вот вам естественное положение вещей уходящего объекта. Но я очень счастлив и свободен. Светло на душе..

(Из фильма "Уходящий объект", писем к режиссеру Леониду Рымаренко и книги "Этюд к импровизации", которую Ирина Оболенская готовит к печати).


Tags: Владимир Мотыль, Кичин, Эйзенштейн, актёры, анонсы, книги, мемуары/письма
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments