НАШЕ НАСЛЕДИЕ (nashenasledie) wrote,
НАШЕ НАСЛЕДИЕ
nashenasledie

Category:

Шопену - 200. Жизнь самого русского композитора в судьбе русской пианистки.

Не знаю, как Вам, но, мне кажется,  что нет более русских  интонаций в Музыке 19 века, как в произведениях Фредерика Шопена. Будь-то любимейший Первый концерт, от главной  темы которого перехватывает дыхание, или Ноктюрны, или Прелюды, по которым мы сразу определяем - хороший за роялем Музыкант или нет.  Душа или разум, сердце или расчёт. Пробурлить Этюдом, или отыграть Вальс - может каждый, а вот - кантилена.... Хотя...  у кого сохранилась пластинка Лю Ши Куня с фа-диез мажорным черноклавишным шопеновским этюдом?! Мастерство виртуоза  в сочетании с пережитым. Это невозможно наработать. Это - от Бога. Или от страданий. Или от Потерь. Но всё равно, - от Бога.



Шопенистов в мире всего несколько человек. Добавьте, если сочтёте нужным:
Генрих Нейгауз, Владимир Горовиц, Галина Черны-Стефаньска, Белла Давидович, Станислав Нейгауз, Олег Бошнякович, Иво Погорелич, Даниэль Баренбойм, Валерий Петаш.  Ранний Евгений Кисин.  Весьма интересно трактует 3 сонату Гленн Гульд. Сдержанна и убедительна Элисо Вирсаладзе. 
Трепетно и нежно вспоминаю Евгения Яковлевича Либермана, Теодора Давыдовича Гутмана, Евгения Васильевича Малинина. Запомнились чудесные мазурки в исполнении Юрия Алексеевича  Муравлёва (дай Бог ему здоровья)... уж простите все остальные...
К величайшему сожалению, мне не удалось найти то, что хотелось, на ютубе.  Чтобы Вы услышали МОЕГО Шопена.

Поэтому, давайте пойдём по пути нового знакомства. 

Живёт в Москве и выступает не только в Москве, но и по всему миру, пианистка Татьяна Веретенникова.
Выпускница Владимира Мануиловича Троппа  стажировалась у Льва Николаевича Наумова. И это - лучшие рекомендации.

Совсем недавно она закончила книгу о Шопене - пропустив его Жизнь через себя. Композитор в чувствах пианиста... Судьба в Судьбе. Любопытно в любом случае.  Тем более, что к Шопену подходили ооочень давно маститый И. Ф. Бэлза и ещё о войны Я. А. Френкель.
Биографические книги всегда воспринимаю с осторожностью - уж слишком много домыслов, а сейчас - и любят "клубничку" подпустить, особенно а ля биографические "исследования" на экране впечатляют своей беспардонностью и "смелостью" навязывания версий... Но у Татьяны повествование вроде как получилось  - она основывалась только на документах, письмах, позволив себе самую малость фантазии - а вот какой.... это надо дождаться выхода издания. 

Книга "Повелитель звуков" должна выйти в издательстве
"Зебра-Е"

Удалось выпросить отрывки, так что - абсолютный эксклюзив :
 

***


Один из современников описывает внешность юного Шопена незадолго до эмиграции:
«Фридерик ничем не предвещал тогда любимца европейских салонов. Среднего роста, хрупко сложенный, со впалой грудью, Шопен вызывал опасения — не обречен ли и он, как сестра его Эмилия, на чахотку.
У него был высокий, красивый лоб, выразительные карие глаза, прекрасные, если в них вглядеться, но не поражающие ни красотой, ни гениальностью. Густые, вьющиеся, как у отца, волосы, темные с несколько рыжеватым оттенком. Большой нос придавал чертам лица характер незаурядности, но в общем эти черты нельзя было назвать красивыми. Тем не менее внешность Шопена была в высшей степени привлекательна.
Живой, остроумный, веселый Шопен сосредоточивал на себе свеобщее внимание. Больше всего он любил общество женщин, красивых, развитых и остроумных».

ФРЕДЕРИК ШОПЕН 1810-1849.Пастель с рисунка Анри Лемана, 1847, Париж. Редчайший портрет. Обложка книги Татьяны Веретенниковой "Повелитель звуков"


<..>
ГЛАВА 2. ПАРИЖСКИЙ ДЕБЮТ

Фридерик Шопен нервничает перед концертом. Надевает элегантный фрак и белые перчатки, оставшиеся от позапрошлогодней поездки в Вену.
В Париже он еще не знаменит и не богат. На него еще не оглядываются прохожие, и, чтобы добраться до улицы Каде, он ловит случившийся фиакр. Антоний Орловский — соотечественник и товарищ Фридерика по Высшей школе музыки в Варшаве — сопровождает его. Антоний прекрасно знает свое дело — перед концертом с Фридериком лучше не разговаривать.
Проходящий мимо газетчик-подросток зазывно выкрикивает:
— Дамы и господа! Покупаем книги — новинки: — «Как разбогатеть за 3 дня!» «Как излечиться от сифилиса!», « Как завести любовника и удержать его!».
Вдохновенный музыкант, ужаснувшись такой вульгарности, критично оглядел газетчика, сел в экипаж и закрыл глаза. Так легче сосредоточиться. Из тьмы выплывают серебристо-лиловые мохнатые гирлянды, изливающие на макушку небывалые прежде созвучия. Воспринять их полностью мешают ухабы на мостовой и взволнованное биение сердца. Парижские сцены надо завоевывать, и, завоевав, покорять снова и снова. Здесь нет места нерешительности и малодушию. Здесь бессчетное множество знаменитостей разного ранга, вкуса и стиля. Здесь надо быть лучшим среди совершенных или не быть никем.
Впервые выйдя на парижскую сцену, Фридерик чувствовал себя никем. Ледяные руки, холодный пот, остановившееся дыхание, словно вбитый ледяной кол в груди, а вот уже и меркнущая видимость… Главное — вовремя взять себя в руки и не потерять сознание. Самообладание у него огромное – мало кто догадывается о его сценических мучениях. Страстные, смятенные звуки оркестрового вступления вдохнули в него жизнь. Он изумился, что мог создать такое мощное Tutti...
Зал взорвался от восторга. Удалось! Он принят, и главное — позади.
Но предстоит еще отдать дань устоявшимся вкусам времени — исполнить вшестером с другими фортепианистами помпезный и громоздкий «Марш, cопровождаемый Полонезом» Фридриха Калькбреннера — самого дорогостоящего педагога Парижа и совладельца фирмы Плейеля.
Недавно сей прославленный мэтр слышал игру Фридерика и выразил пожелание взять его в ученики, чтобы через три года сделать из него настоящего виртуоза…Для «Марша» Калькбреннера на сцене водрузили громоздкий пантелеон для автора, монохордный звонкий «жирафик» — предшественник вертикального фортепиано — для Фридерика и четыре молоточковых клавира для собратьев по цеху. «Безумная мысль!» — думал про себя Фридерик, но скромно помалкивал, ибо не он правил бал на этом концерте.

Надо сказать непременно, что фортепиано времен Шопена обладало глухим тембром в басах и дребезжащим в верхах, forte звучало пронзительно резко; Шопен не дожил нескольких лет до изобретения близкой к современной нам конструкции рояля. После в артистическую просачивались поклонники и любопытствующие.

В глазах рябило от цветов, нарядных дам, возбужденных лиц и сверкающих украшений. Если бы можно было всех вежливо выпроводить! Если бы можно было одеть на безымянный палец волшебный перстень и мгновенно перенестись к родным! Назавтра Фридерик будет точно облетевшее на ветру деревце. Вернее всего, он сляжет — будут потихоньку срастаться оборванные струны и по частичкам возвращаться растраченная душа…

Администратор выплачивает Фридерику пока еще скромный гонорар: — Такие таланты, как вы, рождаются раз в столетие. Но по традиции мы платим вам меньше, чем местным музыкантам. Впрочем, у вас французская фамилия — Шопен. Вы могли бы представлять себя по-французски и получать большие гонорары.
— У меня имеются французские корни со стороны отца, но я вырос в Польше, и в душе стопроцентный поляк. Чувство Родины для меня важнее высокого гонорара! — с достоинством ответил молодой музыкант.
— Я сочувствую вам и многострадальной Польше, однако вы меня удивляете. Почтенный Калькбреннер от души поздравляет Шопена. Пожалуй, он несколько опрометчиво предложил этому одаренному юноше брать у него уроки. Если быть честным перед самим собой, то у него есть чему и поучиться…

Окружившие Фридерика друзья и соотечественники, перебивая друг друга, оживленно читают ему рецензию Роберта Шумана из «Musikalishe Zeitung» от 7 декабря 1831года:
— «Шапки долой, господа, перед вами — гений!» Ай да Шуман! Вы только послушайте! Как живо и ярко он представляет твои Вариации на тему из «Дон Жуана!»: — Во второй вариации слышно, как бегают Дон Жуан и Лепорелло, третья живописует, Дон Жуан обнимает Церлину, а фактура в левой руке изображает, будто ревнивый Мазетто сердится на это, а в четвертой вариации, в пятом такте Adagio — Дон Жуан целует Церлину прямо в ре-бемоль мажор!». — Ну, маэстро, и где же у неё ре-бемоль мажор? здорово сказано! Вольная острота немецкого фантазера казалась Фридерику непристойной. Суета, хоть и хвалебная, раздражает. Скорее бы…
— Эту рецензию можно передать в «Revue Musicale», предложил граф Людвик Платер, один из основателей Польского литературного общества.
— Не надо, — ответил Шопен, — Я знаком с этой рецензией. Она длиннее моих Вариаций. Написать столько глупостей на десяти страницах!
— Нет, вы только посмотрите! Столько дифирамбов, а маэстро еще недоволен! — Ну, ты и пуританин, однако! Ты выбрал душеспасительный текст из Мессы или тему Дон Жуана «La ci darem la mano»?
«Конечно, все так, — подумал Фридерик, — но насколько прямолинейно было бы видеть это так — здесь взял за руку, здесь поцелуй… Как это обедняет восприятие! Музыка живет одновременно во многих мирах».
— Каждый слышит свое, — произнес он, наконец. — Да, музыка — это древнейшее искусство, — с подчеркнутым уважением сказал Платер.
Фридерик нехотя промолвил:
— Музыка — это вообще не искусство. Это — жизнь. Я убежден, что в Библии маленькая неточность: вначале было не Слово, а Звук.
— Фриц, ну ты и выразился! Хорошо, что наш ксендз не слышит твою ересь! Кстати, и литераторы за такое высказывание по голове не погладят.
«Человечество должно коленопреклоненно обожать литератора — первенца Бога», — изречет в 1848 году Жорж Санд.
Ввалился Антон Водзиньский с фатальным выражением на лице. — Поздравляю, Фрицек, ты гений…
В ответ Фридерик состроил такую смешную гримасу, что приятели расхохотались.
Антону, впрочем, было не до шуток, он взял Шопена за рукав и отвел в сторону:
— Фриц, дело серьезное… выручай земляка — собрался домой, не на что ехать.
Шопен вывернул внутренний карман:
— Вот, все, что у меня есть.
— Да… Этого мало... А еще есть?
— Конечно, дома. От уроков осталось. Поехали...

<...>
ГЛАВА 5. ПОВОРОТ

Молодой человек, уложив дорожный сундук, подошел к зеркалу, словно желал получить ответ – отчего ему так упорно не везет? Почему он так одинок? Он пригляделся — словно из мира теней на него с грустью и изумлением смотрел бледный юноша невероятной худобы, которому можно дать от силы лет восемнадцать.
А ведь ему уже двадцать два! Любимец фортуны и признанный маэстро не может выглядеть настолько несолидно. Вспомнился шепоток зрительницы в венском театре: «Жаль, что юноша неказист», — это, конечно, было сказано о нём…
Что же делать? Борода, пожалуй, изуродует его, придаст вид беглого каторжника, бакенбарда растет только справа… Хотя справа-то она и нужна!… Нужно задрапировать тощую длинную шею, необходима пышная шевелюра, чтобы эффектно встряхивать ею иногда. Щипцы для завивки, черный бархатный жилет, шляпа-цилиндр, сюртук с набивными плечами и безукоризненность во всем остальном, конечно же, поправят дело, но обойдутся в круглую сумму. Впрочем, пригодится ли всё это ему теперь? Что ждет его за океаном? Все дальше и дальше от родного края…
Тщательно одевшись, он вышел за порог своего маленького меблированного отеля и сбежал вниз по лестнице.
— Господин Шопен, вам письмо, — окликнула его консьержка. Поблагодарив её, он отправился бродить по Парижу, пройтись по полюбившимся ему местам и запечатлеть их в памяти. Остановившись у набережной Сены, он распечатал письмо. Оно было от родных из Варшавы: «…самый легкий способ испортить человека — это чтобы ему везло. По мере того, как увеличивается количество драгоценного металла, сердце твердеет и мало-помалу тоже превращается в минерал или камень. Однако не знаю, смогли ли бы нас изменить даже миллионы…», — это пишет сестра Людвика.
Внезапно его окликнул пожилой господин:
— Приветствую тебя, Повелитель звуков!
— Здравствуйте, Ваша светлость!
Это был князь Антоний Генрих Радзивилл, наместник входившего тогда в состав Пруссии Великого княжества Познанского. Надо же было встретить его в такой момент! Несколько лет назад Фридерик для князя написал трио соль минор, и для его прелестной дочери Ванды — Полонез с виолончелью. Податливые пальчики княжны на клавиатуре… Она сидела так близко и так тонко чувствовала его музыку… Её старшая сестра Элиза рисовала Фридерика карандашом, и один портрет ему удалось незаметно стащить для своего друга Титуса. Старая княгиня что-то бормотала о якобы отживших сословных предрассудках… Надо быть идиотом, чтобы верить всем этим обольщениям! Фридерик не верил. Он решительно покинул тот антонинский рай с двумя юными Евами…
Мимо с шумом пронесся роскошный экипаж, в окошке которого виден профиль знаменитого тогда музыканта-виртуоза Тальберга.
— Вот, — произнес Шопен с некоторой долей горькой иронии, — знаменитый пианист Тальберг … Мне никогда не научиться играть так громко и так быстро и так долго быстро и так долго громко… И вообще, кому я здесь нужен? В этом городе пианистов — как лягушек на болоте!
— Фрицек, ты не сравнивай себя ни с кем. Ты создаешь СВОИ миры. Какие шаги ты предпринял к своему признанию?
— Я обращался в Комитет Общества Консерваторских Концертов в Париже.
— И что же? — спрашивает Радзивилл.
— Они ответили мне отказом.
— Поразительно! И они отказали тебе после того триумфального концерта?
— Не понимаю, о каком триумфе говорит Ваша светлость.
Князь задумался.
— Фридерик, что ты сегодня вечером делаешь?
— Завершаю свои дела.
— Вот как? Уж не собрался ли ты уехать отсюда?
— Именно так.
— И куда направляешься?
— В Новый Свет.
— Куда? — от удивления князь слегка поднял бровь.
— В Америку. Мои друзья из Нового Орлеана уверяют меня, что там очень нужна музыка, а здесь я исчерпал свои возможности, денег мало, уроков мало, и все разъехались из-за холеры.
— Вот что, — решительно сказал князь. — Сегодня я приглашаю тебя составить мне компанию на вечере у Ротшильдов — помнишь, несколько лет назад, когда ты уезжал из Варшавы, я давал тебе рекомендательное письмо к барону Джеймсу Ротшильду на предмет домашних уроков и домашних концертов? Ты воспользовался этим письмом?
— Нет, Ваша Светлость, я подумал, что это мне ничего не даст, и не решился. — А напрасно. Будущее в руках деловых и предприимчивых людей, таких как Ротшильды, а для тебя важно то, что в искусстве они разбираются не меньше нас. Многие великие художники и музыканты Европы обязаны своим благополучием именно Ротшильдам.
— Хорошо, я поеду с Вами. В это время к ним подошел нищий, и Шопен протянул ему несколько монет, а князь Радзивилл мягко улыбнулся.
1832 год для Джеймса Ротшильда был пиком удачи и деловой активности. Политическая обстановка, как никогда прежде, способствовала процветанию семейства финансистов. Недавно пришедший к власти герцог Орлеанский, известный более как Луи Филипп, был тучный, неповоротливый, до умопомрачения любил спокойствие и комфорт и не желал ни с кем воевать. Однажды он заявил: «Ничто не беспокоит меня так сильно, как сохранение мира в Европе». Было ли это проявлением миролюбия, мудрости или слабости — неизвестно, но Ротшильдам сейчас это было на руку.
В банковских сейфах олигархов лежало намного больше денег, чем в Национальном банке Франции. Брат Джеймса Соломон служил первым финансистом при венском дворе всемогущего канцлера Клеменса фон Меттерниха, и настолько удачливо вел его денежные дела, что в конце 1816 года братья получили баронские титулы. Поэтому воевать с Меттернихом было крайней глупостью. Третий брат — Натан, возглавлял банки Великобритании, военного противника Австрии, и поэтому вынужден был отказаться от титула, но зато ему удалось удесятерить свое и семейное состояние, нажившись на поражении Наполеона при Ватерлоо. Семья шла единым фронтом финансовых гениев. Чужие в бизнес не допускались. Империя банков Ротшильда стала самой мощной в Европе. Когда-то Джеймс был Иаковом, но, приняв крещение, он обосновался в Париже. Барон вел светский образ жизни, приобрел столичный лоск, научился танцевать и выезжал на охоту, владел лучшими виноградниками в Бордо, был членом самого престижного клуба в Париже, посещал выставки художников, хотя до конца жизни так и не избавился от акцента. Джеймс вовсю филантропствовал, стал щедрым меценатом, скупал произведения искусств, увлекался оперой и поддерживал постановки. Он утверждал при этом, что все это позволяет ему поддерживать человеческий облик и хорошие отношения с клиентами в интересах дела.
С Луи Филиппом он подружился настолько, что часто обедал в доме короля и принимал его у себя дома. Банкир не забыл своих обделенных судьбой соплеменников. Благодаря ходатайствам барона Джеймса многие ограничения прошлых лет, сковывавшие деятельность сыновей Израиля, были сняты. Париж превратился в финансовую столицу мира. Когда барону исполнилось 32 года и приспело время жениться, он выбрал в жены свою тринадцатилетнюю племянницу Бетти, дочь брата Соломона. Девушка была настолько неотразима и обаятельна, что моментально завоевала все симпатии парижского bomond’а, восхитив весь высший свет. Жена британского посланника выразила восторг: «…он (т. е. барон Джеймс) женился на красивой юной евреечке, слишком прекрасной даже для Парижа».
Бетти впоследствии вдохновила Генриха Гейне на оду, посвященную ей. Поэт называл её ангелом без крыльев. В 1832 году семья занимала роскошный особняк на Рю Наполеон, олигарху перевалило за сорок, он был некрасив внешне до такой степени, что его называли «интеллигентной обезьяной». Финансовые дела и светская жизнь затмили для него традиционные религиозные обряды предков. Бетти, в отличие от мужа, строго соблюдала религиозные предписания, посещала синагогу, чтила Субботу и рьяно занималась благотворительностью, жертвуя на еврейские школы и дома призрения для сирот.
На званый вечер в роскошный особняк к Ротшильдам князь Радзивилл привез Шопена в качестве изысканного чуда. Бетти попросила музыканта явить свое искусство в концертном зале особняка. Его игра имела потрясающий успех. Высвеченный из глубины залы множеством оригинальных подсветок, он напоминал дивные творения великих мастеров, а грустные созвучия, изливаемые им на рояле, трогали до слез. Его упрашивали играть еще и еще.
Барон Ротшильд сразу оценил удивительного музыканта: — Где же он прятался до сих пор? Почему мы его не знаем?
Князь Радзивилл с гордостью ответил: — Вы не знаете его, потому что это очень скромный человек, не привыкший выпячивать себя и свои успехи. Он даже не воспользовался моим рекомендательным письмом к Вам — письмом, которым я снабдил его перед отъездом в Европу.
Я помню его еще восьмилетним ребенком, и его первый успешный дебют состоялся в моем Варшавском дворце. Уже тогда были опубликованы его детские сочинения, и вся варшавская знать восторгалась его чудесной игрой. Он был желанным гостем даже в резиденции Великого князя Константина и успокаивал его расшалившиеся нервы своей музыкой. Про него писали, что поляки будут им гордиться так же, как австрийцы — Моцартом.
И это произошло. Когда ребенок взрослеет и превращается в зрелого мастера, им перестают интересоваться, а напрасно.
А сейчас он собирается навсегда уехать из Парижа.
— Как уехать? Надо этому воспрепятствовать. Скажите, маэстро, а вы спускаетесь с небес, чтобы учить игре на фортепьяно? Сколько стоит Ваш урок?, — спросил барон. Шопен задумался…
Ротшильд изрек авторитетным тоном: — 20 франков за каждый урок для моей жены и племянницы! Одна из присутствующих дам тут же нашлась: — Маэстро! А нельзя ли и нам договориться с Вами об уроках?
— Я хотела бы пригласить Вас обучать мою дочь. Вы не откажете нам в этом? — предложила сидевшая ближе всех чувствительная особа, рукоплескавшая музыканту. Шопена обступили со всех сторон. Он остался в Париже.

<...>
ГЛАВА 13. ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

В июне 1837 г. Шопен получил через русского посла в Париже высочайшее предложение Николая 1-ого получить должность и звание Первого придворного пианиста Его Величества Императора Всероссийского.
Шопен ответил отказом, заявив, что «хотя он выехал до ноябрьского восстания 1830 года, и его всегда слабое здоровье не позволило ему принять участие в борьбе за независимость, но, тем не менее, всем сердцем и душой он желал своей родине благополучного исхода кровавых сражений, разделяя пламенные стремления своих соотечественников, так же как сейчас разделяет их скорбь, считает себя эмигрантом и ни в коем случае не может принять предложенную ему честь.»
Николай 1-ый любил заигрывать с гениями. Ему хотелось считать себя великим меценатом и всеобщим другом. Россия только что потеряла Пушкина, которого он пытался приручить. Ференц Лист говорил о самодержце Росийсском: «Это — дикий зверь, лакомый, правда, до всякого вкусного мёда цивилизации, но давящий тяжелыми лапами трудовых пчел»; «медведь, одевший белые перчатки за границей, спешит их бросить на границе».
Надо, однако, отдать должное эстетическим вкусам этого «медведя»…Паганини, Пушкин, Глинка, Шопен…

Фридерик Шопен звания Придворного музыканта не принял. Все были поражены. Даже лидеры польской диаспоры в Париже князья Чарторыйские. Не говоря уж о музыкантах — они сочли бы такое звание венцом своей карьеры.
— Фридерик гордый. Ему дороже честь!
Дома Ян Матушинский, деливший тогда с ним крышу над головой, говорил ему:
— Фрицек, ну, ты, однако погорячился! Представь: ты не бегаешь, как безумный по своим урокам, целыми днями сочиняешь музыку, исполняешь ее во дворцах перед великими мира сего, живешь в роскоши и часто ездишь к своим родным как почетный гость.
А теперь ты — неблагонадежный, persona non grata! Теперь ты туда носа не покажешь! Эмигрант! Чужой!
— Ясь, ты предлагаешь мне стать продажной сволочью ради карьеры и денег! Ты предлагаешь мне, чтобы я сочинял военные марши для имперских военных оркестров и чтобы под эти звуки полчища мерзавцев ринулись добивать уцелевших поляков! Я предпочту подохнуть с голода, чем развлекать палачей!..."

***



Кроме того, Татьяна Веретенникова открыла необыкновенного молодого музыканта - виолончелиста Николая Чикишева,

послушайте, пожалуйста, их дуэт:
 




Большие Вязёмы

если захочется хорошо провести субботу - 6 марта - поезжайте в Большие Вязёмы.


В каминном зале Голицынского дворца
прозвучат  камерные произведения
Шопена, Глазунова, Рахманинова, Римского Корсакова

 Лауреат международных конкурсов Татьяна ВЕРЕТЕННИКОВА (фортепиано)
и 
солист Оркестра Большого театра Максим ЗОЛОТАРЕНКО (виолончель) 

Начало 15 00.

Добраться:

Можайское шоссе, Пушкинский заповедник ( виден с дороги) 
 

или от Белорусского вокзала электропоед до ст. Голицыно, далее авт 38, 39, 79 или автолайн до ост. "Институт" (3-я ост.) 
.
Tags: Музыка, Николай I, анонсы, видеосюжеты, книги, концерт, фортепиано, юбилей
Subscribe

  • спасибо Советской власти за наше детство

    ______________ ранее про то, как в 1920-х годах тщательно продумали, что должны читать советские дети: Дети — это завтрашние судьи…

  • привет галошам

    сейчас на полном серьезе Шахназаров и Соловьев предложили Путину выступить на конференции по климату с томиком В.И. Ленина и вычитать оттуда…

  • и снова туберкулёз

    Пандемия коронавируса усугубила ситуацию: сейчас речь может идти о новой мировой вспышке туберкулеза. Кроме того, по некоторым данным, ковид может…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments