?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

Фото Бориса Игнатовича
День физкультурника.

Речь на совещании передовых колхозников и колхозниц Таджикистана и Туркменистана с руководителями партии и правительства 4 декабря 1935 года.

[читать и смотреть дальше]Товарищи! Президиум настоящего совещания поручил мне заявить вам о двух вещах:

Во-первых, о том, что у президиума имеется намерение представить к высшей награде — к ордену — всех участников и участниц данного совещания за отличную работу.

Во-вторых, о том, что у правительства имеется решение дать по грузовику каждому колхозу, представленному здесь, и преподнести каждому из участников совещания по патефону с пластинками и часы мужчинам — карманные, а женщинам — ручные.

Мне говорят отовсюду, что я должен кое-что сказать.

Что тут сказать? Все сказано.

Очевидно, что дело с хлопком у вас пойдет. Это видно из всего того, что у вас здесь происходит. Колхозы у вас растут, желание работать имеется, машины дадим, удобрение получите, помощь всякая, какая только необходима, — товарищ Молотов, председатель Совнаркома, уже заявил вам об этом, — будет оказана. Стало быть, дело с хлопком у вас пойдет и зажиточная жизнь развертывается.

Но есть, товарищи, одна вещь, более ценная, чем хлопок, — это дружба народов нашей страны. Настоящее совещание, ваши речи, ваши дела говорят о том, что дружба между народами нашей великой страны укрепляется. Это очень важно и знаменательно, товарищи. В старое время, когда у власти в нашей стране стояли царь, капиталисты, помещики, политика правительства состояла в том, чтобы сделать один народ — русский народ — господствующим, а все народы — подчиненными, угнетенными. Это была зверская, волчья политика. В октябре 1917 года, когда у нас развернулась великая пролетарская революция, когда мы свергли царя, помещиков и капиталистов, великий Ленин, наш учитель, наш отец и воспитатель, сказал, что не должно быть отныне ни господствующих, ни подчиненных народов, что народы должны быть равными и свободными. Этим он похоронил в гроб старую царскую, буржуазную политику и провозгласил новую, большевистскую политику— политику дружбы, политику братства между народами нашей страны.

С тех пор прошло 18 лет. И вот мы имеем уже благие результаты этой политики. Настоящее совещание является ярким доказательством того, что былому недоверию между народами СССР давно уже положен конец, что недоверие сменилось полным взаимным доверием, что дружба между народами СССР растет и крепнет. Это, товарищи, самое ценное из того, что дала нам большевистская национальная политика.

А дружба между народами СССР — большое и серьезное завоевание. Ибо пока эта дружба существует, народы нашей страны будут свободны и непобедимы. Никто не страшен нам, ни внутренние, ни внешние враги, пока эта дружба живет и здравствует. Можете не сомневаться в этом, товарищи.
Мамлакат Нахангова

Мамлакат Нахангова и Эне Джелдыева. Слева -  М.А. Чернов, нарком сельского хозяйства

В 1935 году передовых колхозников южных республик пригласили в Кремль. Из Москвы девчушка с орденом Ленина на теплой кофте — подарили ей, мерзла с непривычки — поехала в Ленинград. Встречалась со школьниками, рассказывала о своем звене и колхозе. Приглашали Мамлакат наперебой. Еще бы — первая пионерка-орденоносец!


* * *

Артековцы.Артековцы:

Барасби Хамгоков — юный джигит из селения Кенже Кабардино-Балкарской республики, вырастивший для Красной кавалерии замечательных лошадей: „Костика", „Казбека", „Заурбека".
Мамлакат Нахангова из Таджикистана, награжденная орденом Ленина за введение стахановских методов сбора хлопка.
Магомет Гасанов — юный чабан Дагестана, показавший пример заботы о порученной отаре;
Этери Гванцеладзе из Грузии — отличница учебы, приветствовавшая правительство на приеме грузинской делегации в Кремле;
Буза Шамжанова из Казахстана — воспитанница детдома, инициатор ухода за телятами и оказания помощи соседнему колхозу.

* * *

отрывок из книги Юрия Абрамовича Крутогорова «Чистый голос горна» (1980)

МАМЛАКАТ

«Ты, душа моя...»
Мне было шесть лет, когда я в первый раз услышал про Мамлакат. Её портреты печатались во всех газетах. Такая весёлая, улыбающаяся девочка. Вот она с кипой хлопка в руках. Вот она среди пионеров. Держит полосатый мяч. Тюбетейка, сто косичек падают на плечи. Она так хитренько смотрит с фотографии, будто приглашает поиграть.
я подолгу рассматривал эти снимки.

Мне нравилась Мамлакат. Даже во сне однажды приснилась. Будто я с папой иду на демонстрацию и в нашей колонне знакомая девочка. Вспоминаю и никак не могу вспомнить, кто это.
«Тебя как авать?» — спрашиваю я во сне.
«Мамлакат. Давай в мяч играть».
Мяч взлетает высоко, но не падает, а синим воздушным шариком уплывает в небо.
Девочка смеётся, и сто её косичек смешно подрагивают на плечах.
Такой это был сон.

Мы в детском саду тогда разучивали звонкую песенку про Мамлакат, в музыке звучали колокольчики, и слова были необычные, немножко смешные. Спустя много лет, я разыскал эту песенку, она отозвалась во мне переливчатыми колокольчиками, напомнила о тех далёких-далёких днях.
Девочка-таджичка, джан. Всей стране известна стала. Добрый хлопок ты дала. Сделала дешёвой ткань. Ты, душа моя... Шёлковый наряд надела, Чай зелёный попила, В школе принялась за дело. На «отлично» всё сдала. Ты, душа моя...

Мамлакат стала памятью детства, детства моих сверстников. Она собрала столько хлопка, сколько до неё никто не собирал.
Она, одиннадцатилетняя девочка, рекорд поставила, удивила белый свет своей редкой, поразительной расторопностью, умением работать взахлёб, весело и дерзко. Ей в Кремле вручили орден Ленина. До этого ни один мальчишка, ни одна девчонка в красном галстуке не удостаивались такой высокой награды.

И опять вспоминаю, вспоминаю...
В магазинах тогда продавались тюбетейки, как у Мамлакат, расшитые золотом, узорные, с чёрной шёлковой под кладкой. Такую тюбетейку мне привезла из Москвы бабушка, и я ходил в ней, гордый и счастливый.
Имя Мамлакат звучало для всех нас так же привычно и знакомо, как имена челюскинцев, первых полярных лётчиков, папанинцев.
Пролетели годы.
Но всё равно с самого донышка детства светит мне с фотографии улыбка девочки в тюбетейке, с орденом Ленина на лацкане пёстрой кзфточки...
Недавно я был в Душанбе.
Я встретился с Мамлакат.
Знаете, что мне сразу захотелось сказать?
— Здравствуй, девочка, джан...
Но. я сдержался. Мамлакат... укачивала внучку.
Она встретила меня просто, как старого знакомого.
И мы разговаривали обо всём на свете. О жизни и о своих детях. О работе и о друзьях. И о тех далёких днях, которые для каждого по-своему близки и незабываемы.
Мамлакат Нахангова словно берёт меня за руку и ведёт в своё детство.
Её кибитка
Начало тридцатых годов.
Для Таджикистана это суровое, тревожное и удивительное время.
Крупные заголовки в газетах:
«Басмачи свирепствуют!»
«Кулаки уничтожают скот».
«Убийство коммуниста».
Басмачи не желают мириться с новой жизнью. Они вероломно нападают на кишлаки.
Они обрезами хотят запугать колхозников.
Они хотят остановить время.
Но время не остановить. Оно победно шествует по республике. И в газетных заголовках — летопись этого победного марша. Только что научившиеся читать дехкане повторяют незабываемые газетные строки:
«Подвиг пограничника Кали Яфаева...»
«Горный переход студентов — переход мужества...»
«Имена героев Памирского восхождения должна знать Республика...»
Подвиг. Мужество. Герои.
Эти слова в самом времени. Они крылья времени. Таджикским мальчишкам хочется подражать пограничнику Яфаеву, студентам-альпинистам.

...В кибитке колхоза имени Лахути, на окраине нынешнего Душанбе, живёт со своим семейством Курбан-Биби-Нахангова.
Это скромная работящая женщина. У неё одиннадцать детей. Ей трудно. Попробуй прокорми такую ораву! Но ничего, она не унывает: дети у неё хорошие, она не нарадуется на них.
Когда мать уходит на работу, кибитка ходуном ходит.
Мамлакат, её младшая сестрёнка Огуль-Биби такие заводилы! Своей энергией они могут зарядить не одиннадцать — сто детей! Всех могут оделить песнями, играми, радостью жизни.
По кругу кибитки они устраивают чехарду, карусель, верховую езду друг на друге, бег с препятствиями и без препятствий. Огуль-Биби забирается на спину Мамлакат, но спрыгивать вовсе не думает. Пришпоривает сестру, дёргает, как за вожжи, за сто её косичек. Мамлакат притопывает голыми пятками, к ней на четвереньках, черепашкой подползает младший братишка, и вот уже в кибитке чуть не до потолка вырастает куча-мала. Куча-мала галдит, стонет от смеха, рычит на все голоса, кудахчет, воет, ворочается, рассыпается и вновь поднимается, как только что народившийся вулкан.
И Мамлакат внутри этого живого вулкана кипит, как лава, переворачивается, пытается вырваться, ищет лазейку, чтобы всех обмануть.
Вот, найдя лазейку, Мамлакат выползает наружу, набирает полную грудь воздуха и стремглав несётся к табуну лошадей — они пасутся рядом...
— Э-э-эй! До-о-го-оняйте...
Где догнать её, вёрткую, летящую, словно птица.
Мамлакат с разгона вскакивает на молодого жеребчика, хлопает его ладонью по шее, просяще и нетерпеливо, и у того на холке вздрагивает кожа. О, она умеет держаться на
коне, не беспокойтесь, недаром ей говорят: «Будешь невестой — ни один жених не догонит на коне».

Мамлакат мчится в горы. Они напоминают пёстрый персидский ковёр — кажется, взяли и завесили им горизонт. Мамлакат пригнулась к гриве, лишь тёмные косички полощутся на ветру, бег коня быстр, как стук её сердца. Мамлакат спрыгивает с лошади, цепляясь за ветви фисташковых деревьев, взбирается по крутому отрогу. Это энергия толкает её вверх, девочке надо выплеснуть из себя озорную силу. Может быть, она увидит горного козла, который приходит сюда со своими козлятами. Они близко не подпустят, рванутся дальше, за кручи, и смотреть ей на это интересно и забавно. А ещё отсюда хорошо виден кишлак Шахман-СЗФ, родной кишлак, окружённый со всех сторон белой шерстью хлопковых полей.
— Ма-а-ама-а-а... Ку-у-рбан-Би-иби-и... — Её голос гаснет высоко в горах: аа-а-а, и-и-и... Её слова словно ударяются о каменную гряду, рассыпаются на отдельные буковки, а подняв вверх ладони, можно вновь собрать эти буковки, опять швырнуть их навстречу далёкому кишлаку:
— Ма-а-ма-а... Ку-у-урба-а-н-Би-и-би-и...
Нет, не слышит её мама.

Мамлакат собирает орехи, скатывается к подножию. Вот на лице девочки уже взрослое, озабоченное выражение. Повеселилась, хватит. Пора домой. Младших покормить надо, плов сварить, лепёшки испечь. Ой, ой, сколько у неё дел, а она в горы умчалась...
Она подходит к коню, гладит его морду: «Домой, домой!»
Взрослая жизнь очень рано шагнула в её детство. Когда у мамы одиннадцать детей — мал мала меньше — кому-то надо отвечать за дом, за братьев и сестёр. Что тут поделаешь? Ничего не поделаешь...
«Мама, пришей три кармана» Мамлакат одиннадцать лет.
Иногда Курбан-Биби берёт своих детей в поле. Они резвятся на берегу арыка. Мамлакат помогает маме сортировать хлопок. Это совсем просто, терпение только надо иметь. Самые пушистые комочки — в одну кучу, менее зрелые — в другую. Первый сорт, второй, третий... Мамлакат в хлопке разбирается, она даже на ощупь может сорт угадать; у неё пальцы длинные, тонкие, и каждый знает свою работу, ни один не бездельничает. Большой палец, как старший, помогает мизинцу, указательный — среднему, а безымянный помогает сразу всем пальцам. Так даже можно играть, так веселее делать работу. Когда играешь, время бежит незаметно. Она работает и рассказывает малышам сказку про пальцы:
— Устал однажды большой палец, а мизинец сказал: Ты пока отдохни, а мы без тебя хлопок переберём». Большому пальцу стало стыдно, и он стал работать...
Огуль-Биби, младшая сестрёнка, смеётся.
— Мамлакат, я тебе тоже помогу.
— Помогай! Вот это сорт первый, он такой шелковистый...
Да, девочка-таджичка хлопок хорошо знает. Как это получилось, разве скажешь? Она никогда не знала цветных кубиков — откуда в кишлаке кубики? — на кошме раскладывали хлопковые коробочки. Хлопковыми ленточками заплетали тряпичным куклам косички. «Какой снег?» — спрашивала она. «Белый, как хлопок», — отвечала мама.
Когда Мамлакат была совсем маленькая, ей казалось, что плывущие за горы облака — тоже хлопок. Мама причёсывалась, с её волос стекали белоснежные струйки хлопка. Мир был соткан из хлопка, он был лёгок, бел, бесконечен, как хлопковое поле. А может быть, далёкий белый снег, который падает с неба там далеко-далеко — тоже белый хлопок?
Ей хотелось самой собирать хлопок.

Но один из её дедов, медлительный аксакал, жующий табак, слушая девочку, взмахом коричневой ладони обрывал её:
— Будешь невестой, получишь колхозную книжку. Сейчас за парту ходи, ума набирайся.
Он жевал свой зелёный табак, утирая платком старческую слезу, не желая слушать возражений.
Мамлакат обижалась. Во-первых, ей не хотелось быть невестой. Будет невестой — жених её станет догонять на коне. Будет невестой — колхозную книжку дадут. Бот ещё!
Бо-вторых, маме надо помочь, одиннадцать детишек всё-таки.
Но ей не давали колхозную книжку. Аксакалы в правлении колхоза тоже жевали табак, пили неторопливо чай, утирали платками старческие слёзы с глаз. Они были похожи на визЕсрей, заседающих в государственном диване. Что, они станут слушать девочку?
— Иди, девочка, иди. Не мешай думать, не мешай слушать радио.

Тогда в кибитке правления поставили детекторный приёмник, интересный такой ящик. Он по-таджикски очень хорошо и понятно говорил, пел таджикские песни, читал таджикские стихи. Мамлакат любила слушать приёмник, она знала, что это он ей подмигивает зелёным кошачьим глазком: «Подожди, девочка, я тебе ещё такое расскажу, что удивишься...»
Она, правда, удивлялась. Этот говорящий ящик знал про всё на свете.
Приёмник говорил: «Хорошо работает молодая крутильщица Авшова Хол-Биби. Она первая на Ходжентском шёлкомотальном комбинате перешла работать с одной машины на две. У неё теперь шестьдесят веретён. Хол-Биби справляется».
Какая молодец эта незнакомая Хол-Биби! Интересно, она тоже девочка? Мамлакат запомнит это имя.
Приёмник говорил: «Драгер Вахшского ирригационного строительства товарищ Иванов вместо тридцати пяти выбрасывает своей машиной в два раза больше грунта. Слава ударнику пятилетки!»
Товарищ Иванов — тоже молодец! Она, Мамлакат, ещё не знает, что такое драга. А про ирригационное строительство — знает. Это чтобы вода скорее пришла на хлопковое поле.
Мамлакат запомнит и эту русскую фамилию — товарищ Иванов.
Председатель колхоза увидел глаза Мамлакат, когда она слушала детекторный приёмник. Он сказал:
— Ладно, пускай мама сошьёт тебе фартук. Дам тебе колхозную книжку.

Дома Мамлакат сказала:
— Мама, к фартуку пришей три кармана.
— Зачем три? Два хватит.
— Буду идти и сортировать хлопок сразу. В один карман — первый сорт, в другой — второй сорт, а в третий... Вот так. — Она показала. — Три кармана лучше, мама.
— Умница, — сказала Курбан-Биби. — Так правда быстрее. Умница!

Белая хлопковая осень
Пришла осень, белая хлопковая осень. Мамлакат получила участок. Участок Мамлакат Наханговой. Её имя и фамилия внесены в колхозную книжку. Кто посмеет теперь сказать: «Вот будешь невестой, тогда...» Никто не посмеет, а если кто посмеет — она засмеётся. Теперь она маме поможет, все свои трудодни маме отдаст.
В те дни вся страна узнала об Алексее Стаханове. Детекторный приёмник в колхозной кибитке сказал: «Ударом своего отбойного молотка Алексей Стаханов вместо семи тонн вырубает за смену сто две тонны».
— Сто две тонны много? — спросила Мамлакат у мудрых аксакалов, которые в кибитке пили чай.
— Гора это!
— Большая?
Аксакал посмотрел на потолок. Он пожевал губами. Высота потолка ему показалась маленькой. Она не давала взгляду простора.
— Выйди на улицу, посмотри, какая гора, — сказал девочке мудрый аксакал.

Сейчас, спустя много лет, Мамлакат рассказывает мне:
— Я всё думала: целых сто две тонны. Гора! Как много! Колхозная норма была пятнадцать килограммов хлопка в день. Я собирала хлопок и думала: сто две тонны — гора целая. Не давала эта цифра покоя...
Сейчас Мамлакат об этом просто говорит, улыбается, словно удивляясь своим детским причудам. Это бывает иногда у взрослых. Чуточку снисходительнее относиться к своему детству. Но я понимаю Мамлакат Нахангову. Не хочется ей, чтобы о ней подумали: «Глядите, какая необыкновенная, ни на кого не похожая». Боится Мамлакат прослыть необыкновенной, ни на кого не похожей.

Но вернёмся в те осенние дни 1935 года. Давняя фотография вновь поможет нам увидеть невысокую худенькую девочку в узорчатой тюбетейке, с кипой белого хлопка в руках...
Время, как сказочный клубок, раскручивается передо мной, уводит в кишлак Шахмансур, в кибитку, где сидят аксакалы, обсуждают колхозные дела, говорят, между прочим, и о девочке, которая придумала фартук с тремя кармашками, такого ещё не видели аксакалы, о таком не слышали аксакалы...

Лёгкие руки, лёгкие ноги у Мамлакат.
Она не идёт — летит по полю, не делая ни одного лишнего движения, ни на что не отвлекаясь.
Есть такая старая восточная притча.
Один визирь сказал своим подданным: «Кто пройдёт по каменной стене и не расплескает из тарелки молоко — того награжу». Пошёл по стенке первый человек. Он шёл и думал, как бы не поскользнуться. И он расплескал молоко. Пошёл по стенке второй человек. Он думал о том, что тарелка очень мелкая. И расплескал молоко. Третий пошёл. Он неторопливо шагал, осторожно, бережно неся тарелку. И не расплескал молоко. «О чём ты думал?» —спросил удачливого джигита визирь. «О молоке».
Мамлакат, собирая хлопок, думала только о хлопке.
Ей нравится собисрать хлопок, хотя это нелёгкая работа. Солнце жарко печёт — косынку повяжет на голову. Пить захочется — чашечку зелёного чайку выпьет. И снова в поле.

На хирмане, месте, куда складывают собранный хлопок, приёмщик шутит:
— Девочка, ты на крыльях летаешь? Ай, джан. Одна девочка стоит трёх взрослых мужчин.
Ей смешно. Услышали бы аксакалы, которые сидят в кибитке правления!
Верный жеребчик пасётся рядом на пастбище. Он косит глазом на девочку: «Почему давно не садишься, почему в горы не скачем?»
Какие горы? Разве ей сейчас до этого? Хлопок соберём, поскачем в фисташковый лес. Но — потом, потом...

Ей в голову пришла счастливая мысль: «А если собирать коробочки двумя руками?»
Приноровилась. Руки двигались согласно, будто сговорились друг с другом. Будто одна рука, левая, говорила правой: «Я буду коробочку в карман класть, а ты пока не теряй времени даром». А правая рука отвечала: «Вот так я и сделаю, и ты тоже не мешай, мы не должны мешать друг дружке».
Пальцы знали, в какой карман из трёх укладывать мягкие комки. Само собой плавно, красиво, расторопно выходило!
Ведь она на ощупь знала хлопок, будто всю жизнь только так и делала.
Руки как будто маршировали, как пограничники, которые приезжали в кишлак с горной заставы: «Левой, правой, левой, правой».
Левая рука. Правая рука.
Правая рука. Левая рука.
Вот так она шла вперёд. Руки, как маленькие, аккуратные рычажки, двигали вперёд её лёгкое тело.
Мамлакат не нужно низко пригибаться, как взрослым женщинам, она сама вровень с кустами. Так экономилось время, секунда за секундой.
Но секунды складываются в минуты.
А минуты складываются в часы.
Часы — в новые кипы хлопка.
Левая рука. Правая рука.
Правая рука. Левая рука.
Это была работа и игра. Всё-таки она девочка, а не взрослая сборщица. А если с игрой веселее шагать?
Однажды на поле явилась младшая сестрёнка Огуль-Биби.
— Поздно, домой иди, мама зовёт.
Мамлакат отозвалась с дальнего конца поля:
— А я и не заметила.
— И нам, Мамлакат, без тебя скучно. Кучу-ма-чу не делали давно.
Мамлакат кивнула на хирман.
— Там сейчас моя куча-мала...
Она вышла из кустов хлопчатника, сорвала с себя фартук.

Рядом арык катил свою тёмную и тёплую стрзто. Вечер закрасил очертания гор. Звёзды низко повисли. Тёплый
хороший вечер. Он завершал день, который девочка-таджичка навсегда запомнит.
Утром следующего дня взвесили её сбор: сто килограммов! Сам председатель колхоза на лошади прискакал: может, напутали? Нет, не напутали. Всё в порядке. Сто килограммов, точь-в-точь. Ай, девочка, джан! Ай, душа колхоза!
Меньше всего удивилась сама Мамлакат.
Она подумала: «Завтра соберу на два килограмма больше. Как у шахтёра Стаханова пускай будет цифра, того самого, о котором рассказал детекторный приёмник в колхозной кибитке».
Она устала, как никогда не уставала.
Она не помнила, как домой добралась. Зато она собрала свои сто два килограмма. И теперь знала: столько и будет всегда собирать.
А вскоре детекторный приёмник рассказал о Мамлакат всей стране.
Слушала мама. Слушали седобородые аксакалы.
И она сама слушала. Только не верилось, что это про неё. Ей казалось, что это про другую девочку говорят — похожую на неё другую девочку. Разве мало в Таджикистане девочек, у которых сто косичек, у которых десять сестёр и братьев?..
Корреспондент приехал, спросил у неё:
— Расскажи, как смогла? Как гору хлопка собрала?
Как сказать? Она не знала, как сказать. Наверно, работу, которая стала твоим существом, нельзя выразить — нельзя же песню пересказать. Песню можно только спеть.
— Старалась, вот и всё, — говорила Мамлакат. — Маленькая ростом, нагибаться не надо, — отвечала Мамлакат.
Потом развела руками.
— Вот так...
— Двумя руками?
— Да.
Корреспондент записывал, а старый аксакал, пощипывая острую хлопковую бороду, размышлял вслух:
— Всё с ног на голову поставила эта девочка. То чуть кибитку в игре не перевернёт, то, как ветер, на коне скачет, то хлопка собрала целую гору. Правду сказал поэт-мудрец Хайям: «Всё, что ты в мире изучил, — ничто...»

Спешит по улице дружина...
Говорят, время незаметно летит. Но это как для кого. Дни и годы не опадают легко и беззвучно, как листки календаря. Они оставляют свою мету в жизни, западают в тебя навсегда.
МАРИНА РЫНДЗЮНСКАЯ (1877-1946). Юная стахановка хлопковых полей Мамлакат Нахангова. Гранит, высота 225см. 1940. Третьяковская галерея

И сейчас, много лет спустя, я слушаю Мамлакат, хочу понять, что же всё-таки главное в её характере, почему она сделала то, что стало подвигом. И вот что думаю: есть люди, которым с ранних лет присуще особое жизнелюбие, желание сделать чуть-чуть больше, чем позволяет возраст. Да, Мамлакат хотела помочь маме, всё-таки одиннадцать детей непросто на ноги поставить. Но ещё она никогда не думала о том, что кто-то другой сделает за неё работу, которая и ей самой по плечу. Её руки просили работы, и она не прятала их в кармашки фартука. Пусть послужат хлопковому полю... Лежебокам и белоручкам не понять Мамлакат. Её смогут понять люди, которые меньше всего думают о себе и больше думают о тех, кто рядом.
О маме, которой ты должна помочь.
О поле, которому ты можешь быть нужной.
О стране, которая зовёт тебя в трудную минуту.
Вот позади школа. А дальше? Ей хочется быть хлопкоробом, учительницей, учёной. Сто желаний — впереди сто дорог. Какую единственную выбрать? Она ещё не знает. Счастливая девчонка в счастливом неведении, что делать дальше...

И тут наступает 1941 год.
Война.
Теперь она знает, что делать. Какие сомнения могут быть?
Мама Курбан-Биби, как и все мамы на свете, знает: сейчас никакие уговоры не помогут. Она, правда, пытается остановить девочку:
— Доченька, ты ещё совсем маленькая. Орден тебе дали, как взрослой. Но я-то знаю, ты ещё девочка...
— Мама, мне надо туда, на фронт.
Старый её дед, аксакал с хлопковой бородой, жуёт свой вечный табак. Он любит свою внучку. Она на всю страну прославила фамилию Наханговых. Больно отпускать её туда, где свистят пули фашистских шайтанов. Но она права, его маленькая девочка. Она уже решила: мчащегося скакуна нельзя останавливать на полном скаку...

Мамлакат бежит ранним утром в военкомат. И становится в очередь к военкому. Очередь — это её ровесники, те, кому ещё не прислали краткую повестку: «Явиться на призывной пункт». Зачем ждать повестки? Она сама явилась — худенькая, невысокая, в белом, до колен, платье; в школьном платье выпускницы...
Вот её очередь подошла. Она входит в кабинет военкома.
— Здравствуй, Мамлакат.
Её знают, вот и этот военный сразу признал. А раз знают, разве посмеют отказать?
— Я пришла записаться добровольцем.
— Тебе семнадцать есть?
— Да, да, есть. Целых семнадцать.
Она подтягивается. Пусть военком увидит, какая у неё выправка, она и в строю так может стоять, только запишите её...
— Видишь ли, Мамлакат, — говорит военком, — если все пойдут воевать, кто будет собирать хлопок? Солдат одевать надо, верно? А ты хлопок хорошо собираешь. Пальцы, которые умеют ловко собирать хлопок, так же нужны стране, как пальцы, которые нажимают на курок винтовки. Ты поняла?
Она тогда только одно поняла: ей отказывают. Не хотят зачислить добровольцем. И она забывает все слова, которыми можно переубедить военкома.
Ещё год проходит.
Она собирает хлопок. Но не думайте, что Мамлакат так легко сдалась. Может быть, есть люди, которые думают, что она настойчива, когда собирает хлопок. Нет, она всегда и во всём настойчива. Подождите, она ещё перехитрит кое-кого. Хлопковое поле — это важно! Но хлопок могут малые дети собирать, она сама это доказала. Да только она, Мамлакат, не ребёнок, и ей надо быть на фронте!
Она ещё раз пыталась попасть на фронт.
Эта история связана с резиновым мячом.

За несколько лет до войны, уже после того, как Мамлакат получила орден, её пригласили к себе в гости ленинградские ребята. Город на Неве встретил девочку очень гостеприимно. Мамлакат была счастлива. Она побывала в Смольном, в Зимнем дворце, на Марсовом поле.
Во Дворце пионеров её спросили:
— Что тебе подарить?
Она словно в игрушечное царство попала. Машины ждали, когда она заведёт их. Куклы смотрели на неё своими голубыми неподвижными глазами. И даже двухколёсные велосипеды — мечта всех довоенных мальчишек и девчонок — предлагали ей усесться на свои кожаные сиденья.
— Выбирай, — сказали ей ленинградские ребята, — что хочешь бери...
До этого Мамлакат никогда не играла в мяч. А тут увидела огромный, двухцветный, с сияющими звонкими щеками. Мяч сам просился в руки, он уже от нетерпения звенел в ладонях, он подпрыгивал до потолка, плескался в тёмной струе арыка, брызгался, выскальзывал из рук всех её братьев и сестёр. Там, внутри мяча, был не воздух. Там жила радость из воздушных звонких хлопков. И Мамлакат сказала:
— Мяч! Хочу мяч!
Ей подарили мяч.
Она с ним до самого кишлака не расставалась. Он и правда оказался чудным, он просто не мог в руках удержаться, такой был непоседливый. Это был первый в её жизни мяч, первая незабываемая игрушка.
И после трудной работы на поле Мамлакат купалась с ним в арыке.

И вот прошли годы.
В 1942 году комсомольцы и пионеры Таджикистана собрали для детей осаждённого Ленинграда много подарков— фрукты, овощи, книги, игрушки.
И много, много мячей. Это Мамлакат сказала, чтобы были мячи. Ничего, что мячи занимали много места в вагоне — зато сколько радости они принесут детям!
В составе делегации была и Мамлакат.
Она была рада, что сможет вручить подарки детям осаждённого города.
Вот тогда-то и произошла та памятная история.
Перед самым отъездом из Ленинграда таджикская делегация всполошилась:
— Где Мамлакат?
Туда, сюда бросились — нет Мамлакат.
Не уезжать же без неё.
А Мамлакат тем временем пробиралась по пустым улицам города к Неве. Ещё раньше она увидела там крейсер.
Матросы привели её к адмиралу. Узнали! Мамлакат Нахангова.
Адмирал усадил девушку на диван, угостил чаем.
— Чем могу быть полезным?
Усталый. Занятый.
Мамлакат не стала медлить.
— Мы подарки привезли.
— Знаю.
Потом она залпом выпалила:
— Прошу зачислить в экипаж.
— Вот как? Кем же?
— Зенитчицей...
Адмирал хитро посмотрел на неожиданную просительницу.
— Вот ты какая, девочка-таджичка, джан. Решила свою делегацию вокруг пальца обвести?
— Не совсем так. Воевать хочу.
Адмирал понравился Мамлакат. Сразу всё понял. Сейчас отдаст приказание, ей выдадут форму, научат стрелять по фашистским стервятникам, глаз у неё острый, руки крепкие, не дрогнут.
— Что же мне надо сделать? — спросил адмирал.
— Вот я заявление написала. Прошу зачислить зенитчицей. А вы приказ отдайте.
Он спросил:
— Приказ по кораблю?
— Да, — распорядилась Мамлакат.
Адмирал написал на листке бумаги что-то. Он вручил приказ девушке. Там было выведено: «Приказываю Мамлакат Наханговой немедленно вернуться в гостиницу, к своей делегации...»
Адмирал посерьёзнел:
— Я понимаю тебя, Мамлакат. Но моих моряков нужно кому-то одевать. Ты там, у себя на родине, тоже нужна...
Ей хотелось расплакаться. Но сдержалась. Не удалась хитрость!
Вот такой характер у Мамлакат.

Конечно, можно теперь сказать: она себя недисциплинированно вела. Никого не спросясь, удрала на крейсер. Но она просто не могла иначе. Считала: должна воевать!
Не станем осуждать Мамлакат, постараемся просто лучше её понять.
Такой беспокойной, желающей всегда помочь людям, она была и тогда, когда студенткой ухаживала в госпиталях за ранеными, когда несколько лет спустя выступала в Лондоне на конференции сторонников мира.
Словом, она всегда оставалась и остаётся пионеркой, хотя нынче сама преподаёт в педагогическом институте, готовит учителей. Так повернулась её судьба: стала учительницей и учёной одновременно.
Ей сейчас больше пятидесяти.
У неё двое внуков. Крошечную Мехрдот она мне показала, введя в детскую:
— Вылитая я, правда?
Бабушка как бабушка. Очень бабушкам льстит, если внуки на них похожи. Правда, Мамлакат Наханговой к роли бабушки трудно привыкнуть.
И я думаю: она никогда к этой роли не привыкнет. Потому что бабушки тоже разные бывают. В Мамлакат до сих пор живёт, смеётся, скачет на коне, барахтается в ку-че-мале та девочка-таджичка, джан, которая всей стране известна стала...

Ей до сих пор пишут ребята и обращаются просто, как к подруге: «Дорогая Мамлакат»!
И она отвечает, не задерживает ответы. Пишет не нравоучительные письма. Это всегда разговор с глазу на глаз: честный, прямой, откровенный. Когда надо — добрый, когда ей что-то не нравится, так прямо и напишет: мне это не нравится.
И ещё Мамлакат Наханговой трудно привыкнуть к «бабушкиной роли», потому что ребята седьмой душанбинской школы избрали её своей почётной пионеркой. А это много значит: хоть и почётная, а пионерка.
Мамлакат, как выдастся свободная минута, забегает в свою родную школу. На торжественный сбор — в белой кофточке, пионерском галстуке, подтянутая, весёлая, больше похожая на старшую пионервожатую, чем на бабушку. Она уже больше сорока лет пионерка, с 1934 года.

Ощущение детства, память о пионерском возрасте звучит в ней неумолкаемо, как чистый звук горна. Поэтому она всегда считает себя пионеркой. Всегда и везде. Недаром она была вместе с ребятами на втором, а потом и на пятом пионерском слёте в Артеке.
Позже я сам увидел: она не такая, чтобы лишь числиться в почётных списках... Совсем нет.
В воскресенье с одним из отрядов своей школы она собирала металлолом.
Сама пришла. Её никто не упрашивал. Понимают ребята, что у неё своих забот хватает. Лекции читает в институте, дом надо вести, внучка есть.
Пришла Мамлакат на воскресник в стареньком спортивном костюме.
С одним мальчишкой на пару тащила ржавую колченогую кровать. Мальчик рассказывал забавную историю — Мамлакат смеялась, чуть кровать не уронила.
Осенью школьники и студенты отправляются на хлопок.
В автобусах, в машинах, в поездах.
Время горячее, хлопковое поле много требует рук.
Весь город почти на поле переезжает.
И Мамлакат не отсиживается дома. А она не просто преподаватель. Она доцент, кандидат наук, учёный. Казалось бы, сиди в тиши кабинета, занимайся наукой.
Нет, не может. Считает, что не имеет права. Какая-то внутренняя пружинка поднимает её. На хлопок, на хлопок! Уж кто-кто, а она знает, что это такое...
Левая рука, правая рука.
Правая рука, левая рука.
Белое хлопковое поле расстилается перед ней, как чистая страница её детства и юности.
Первый в её жизни детекторный приёмник говорит хорошие, интересные слова...
Мама Курбан-Биби пришила к её фартуку три кармана и сказала: «Умница».
Седобородый аксакал удивляется: «Всё, что ты в мире изучил, — ничто».
И та гора хлопка — её рекорд, её гордость.
Что годы! Что пятьдесят лет! Она ещё покажет своим студентам, как собирать хлопок.
Это так похоже на Мамлакат.
Поэтому и в дружине она часто делает то, что положено обыкновенному пионеру.
Поэтому её тут любят и уважают.
Каждый по-своему хочет быть похожим на неё.
Я в седьмой школе вот какие записи сделал в своём блокноте.
Первоклассник Батыр Киязов мне сказал:
— Одна кошка птичку поймала. Я кошку схватил, она до крови царапалась. Я отпустил птичку. Мамлакат тоже бы так сделала.
Семиклассница Фируза Нарзыкулова так говорила:
— Что сделала Мамлакат? Больше, чем другие хлопка собрала? Да. Но не это, я думаю, самое важное. Она сделала больше, чем могла. И я тоже хочу всё время делать чуть больше, чем умею. Тогда всего можно достигнуть! Правда?
Правда, Фируза. Я согласен с тобой.
И ребята седьмой школы стараются делать так, чтобы не посрамить имени Мамлакат, своей почётной пионерки. Может быть, они не так уж много сделали, но всё-таки...

Улица Рудаки. Сквер. Цветы. Кустарники. Вдоль тротуара журчит свежий арык. Это сделали мальчишки п девчонки седьмой школы.
Неподалёку от улицы Рудахси — детский сад. Во дворе — игротека, деревья побелённые, ухоженные. И это сделали ребята седьмой школы.
Ходит по Душанбе новенький троллейбус. Он изготовлен из металлолома, собранного ребятами седьмой школы.
...Пединститут, где преподаёт Мамлакат Нахангова, и седьмая школа — рядышком. Уроки в школе и лекции в институте начинаются в одно и то же время. Поэтому нередко можно видеть Мамлакат с ребятами — они шагают в одном направлении. Мамлакат — на первую лекцию, ребята — на первый урок.
Попутно можно поговорить о том о сём.
Солнце всё выше поднимается.
Надо поторапливаться. У каждого своё дело — дружина спешит.

“Прекрасная смена у нас, и перед каждым — свое хлопковое поле”.

* * *
Дорогая Нахангова Мамлакат Акбердыевна, дай Вам Бог здоровья!

Комментарии

( 2 комментария — Оставить комментарий )
nashenasledie
26 авг, 2016 09:34 (UTC)
пришёл комментарий

Здравствуйте!
Простите, что пишу анонимно. Страничка в ЖЖ была, но пароль забыт насовсем. Я к Вам с вопросом: не могли бы Вы мне помочь найти Мамлякат Нахангову. Вы писали о ней. Мне очень нужно встретиться и поговорить. Если Вас не затруднит - мой адрес: annachaika@yandex.ru
Заранее большое спасибо!

Таджикский государственный педагогический университет им. С. Айни, где трудится или трудилась Мамлакат-ханум
г. Душанбе, Таджикистан
Адрес: Таджикистан, г. Душанбе, пр-т Рудаки, 121
Телефон: +992 (37) 224 13 83
Факс: +992 (37) 224 13 83
E-mail: info@tgpu.tj
ivanovigor
14 окт, 2017 17:45 (UTC)
1992
Нахангова умерла в 1992
( 2 комментария — Оставить комментарий )

Профиль

Закат над Кремлем
nashenasledie
НАШЕ НАСЛЕДИЕ

Календарь

Ноябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Метки

Разработано LiveJournal.com
Дизайн Lilia Ahner