?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

80 лет Коме Иванову

Детское имя "Кома" ему очень идёт.
Его все так называют... нет, конечно, обращаются "Вячеслав Всеволодович",
но в уме и между собой - Кома.
Сын своих замечательных выдающихся родителей Тамары и Всеволода Ивановых,

блестящих литераторов, окружённых, общавшихся, друживших
с интереснейшими Личностями своего времени не мог не впитать это всё лучшее.
Вячеслав Всеволодович признанный лингвист, автор статей, пьес, воспоминаний, поэт и переводчик..... филолог, теоретик и историк искусства и культуры; Академик РАН, профессор МГУ и Калифорнийского университета, директор института «Русская антропологическая школа» при РГГУ, член Американской академии наук и искусств, Американской философской ассоциации, совета ученых Центра Клюге библиотеки конгресса, Британской академии, Академии наук Латвии, почетный член Американского лингвистического общества. В 1958 г. был уволен из профессуры Московского университета за несогласие с официальной оценкой романа Пастернака «Доктор Живаго» и за поддержку на научных конгрессах взглядов Романа Якобсона (решение официально было отменено руководством Московского университета как ошибочное 30 лет спустя, в 1988 г.). В 1989–1991 гг. был народным депутатом СССР (от институтов Академии наук), осенью 1991 г. — депутатом Верховного Совета СССР последнего созыва (от России). Лауреат Ленинской премии, Государственной премии, премии Пастернака.

Пожелаем ему крепкого здоровья, ясности ума, интересных тем и всего-всего самого-самого....
* * *


ГОРОДОК ПИСАТЕЛЕЙ ПЕРЕДЕЛКИНО

В ушах довоенное Переделкино:
Патефон: "How do you do, Mr. Brown?"
Отец американское смотрел кино,
Никто не сомневался: Голливуду нет равных!

Кончаловские пересказывали восторженно,
Как Мейерхольд в мемуарах вспоминает fin de siиcle.
У Афиногеновых старинный прибор для изготовленья мороженого...
...Скажите, как из писателя получается зэк?
И когда посадили жену композитора Прокофьева,
Только что с ней и детьми вернувшегося из-за границы?
На этом оборвалась любовь его...
А что вообще тогда могло сохраниться?

How do you do?..
Довоенное детство рушится.
В старой России людей столько было лишних:
Раскулачен дачный сосед - сельский мастер игрушечный,
Кустарь-одиночка, единоличник!

Но оставшимся выжить пришлось тем не менее.
Не музею - истории скажем спасибо:
С двух сторон городок ограждали разграбленные имения
Славянофила Самарина и митрополита Филиппа.

Мы границами этих забытых имен ограничены -
Спрятан столб с родовой колычевскою славой:
Перечислены все - кто зарезан в опричнину,
Пал под Бородином и погиб под Полтавой.

В парке, где санаторий, поместье Самарина -
Там наследовалась размышленья отвага:
Молодого деревня запомнила барина,
Позже ставшего прототипом Живаго.

В переделкинском детстве нетрудно запутаться:
Mr. Brown Fin de siиcle How do you do?
Две усадьбы разгромленные стояли в распутицу,
Как в бреду
нам явившиеся -
я до них добреду!



На въезде в городок писателей Переделкино все еще висит доска с обнадеживающей надписью «ЗАПОВЕДНАЯ ЗОНА». Но, как известно, нарушение заповедей — излюбленная русская забава, по крайней мере с 17-го года. А потому никто уже не удивляется, что в лесу то и дело раздается топор дровосека. Больно уж велик соблазн — построить себе избушку квадратов эдак в 500 в самом сердце отечественной литературы. А как еще по-скорому приобщиться? Не книжки же читать, в самом деле.
Может, хоть газету прочитают и узнают некоторые подробности про свою новую вотчину. Я поведу их на экскурсию. А сопровождать меня будет академик Вячеслав Всеволодович Иванов.
…Когда Сталину предложили построить городок для писателей, он решил, что это очень хорошая затея: если собрать писателей в одном месте, то приглядывать за ними будет гораздо легче.
Ровно 70 лет назад, во второй половине августа 1935 года, в городок писателей Переделкино, на будущую улицу Павленко въехали первые поселенцы. Всего одна семья. Писателя Всеволода Иванова. Его сын, Вячеслав Всеволодович, так и живет на этой улице. Вот уже 70 лет. В доме № 4.


– Все дело в том, что к своим шести годам я серьезно заболел. И врачи хотели срочно отправить меня в санаторий. Маме удалось уговорить знаменитого старичка-врача Краснобаева сделать ей исключение, если она обеспечит для меня две вещи — свежий воздух и неподвижность. Но разве может сознательно не двигаться шестилетний ребенок? Меня должны были за ноги и за руки привязывать к кровати. Свободными оставались только руки ниже локтя — можно было держать ложку или, к примеру, книжку.
Как раз в это время строился городок писателей, и мама торопила рабочих, достраивавших наш дом. Мы въехали на дачу, когда городок был, по существу, еще только на бумаге. Но мама очень спешила.
Горький, который хорошо относился к моему отцу, помог получить эту дачу и сделать так, чтобы мы «досрочно» тут поселились. Он с гордостью говорил, что сам предложил Сталину место для постройки городка, найдя по какой-то старой летописи, что рядом с Переделкиным течет судоходная река Сетунь. Наверное, так оно когда-то и было. Но уже тогда, в 35-м, вместо судоходной реки там был почти ручей.

— Значит, в том, что городок построен не у водоема, виноват Горький...
— Нет, летопись. Словом, из-за моего недуга мы оказались здесь первыми.
Так что я в буквальном смысле единственный пионер из оставшихся в живых.
Долгое время со мной конкурировал Леонид Леонов. По-моему, первых поселенцев больше не осталось.
Наша первая дача была огромной. Так мне казалось в детстве, когда все размеры увеличены. Во время войны в ней располагался штаб гарнизона воздушной части. Противовоздушные орудия стояли в конце поляны. По недосмотру живших на даче все сгорело. Через год мы вернулись из эвакуации, а еще через несколько лет заново построили вот этот дом.

Улица Павленко
— Зиму 1935–1936 годов мы жили в городке почти одни. Я был приговорен лежать. Потом стали заселяться соседи.
Одной из самых колоритных и неприятных фигур городка для меня был сам Павленко.
— Тогда он еще не был улицей… (Павленко — четырежды лауреат Сталинских премий, доносчик, в частности на Мандельштама. Говорят, во время допросов поэта Павленко прятали в шкафу. — А. С.-Ш.)
— Улиц вообще не было — только номера домов. По мере умирания писателей появлялись и названия улиц.
— Живая очередь за славой? И, как всегда, повезло самым расторопным.
— Павленко жил в доме № 1 по своей будущей улице. Там, где теперь живут критик Чупринин и поэтесса Олеся Николаева с семьей.
Павленко к нам пришел 24 февраля 36-го года, в конце первой зимы… В сороковой день рождения моего отца. Я лежал в нижней проходной террасе. На самом входе, как привратник. Первым пришел Павленко — и сразу ко мне. Он вдруг говорит: «Смотри, какой потрясающий подарок я принес твоему отцу!» — и показывает крохотную книжечку — только что произнесенный по радио и уже опубликованный текст сталинской Конституции. А мне шесть с половиной лет. Но я понял, что он от меня чего-то ждет, внимательно смотрит. Позже я, конечно, догадался, что подарок этот имел особый смысл: проверить реакцию всех, кому будет показана книжка.
В это самое время началась кампания борьбы с формалистами. А мой отец писал и уже опубликовал три томика автобиографической книги «Похождения факира». Книгу сочли формалистической, обругали в печати. А тут — Павленко с речью Сталина.
Юбилеи, как известно, было принято догуливать несколько дней. И на следующий день к нам приехал старый большевик, друг отца Лазарь Шмидт — некогда влиятельный литературный редактор. Он пришел на мою террасу и заметил у меня в руках альбомчик для рисования.
Заглянул в него и воскликнул: «Ах, да ты формалист!». Я разревелся — знал, что это слово означает что-то очень плохое.
Вскоре мои родители отправились в Крым на день рождения к Максиму Горькому. И я передал в подарок свой рисунок, а брат — свой. Старик был настолько мил и хорошо воспитан, что написал письмо с благодарностью и отзывом. Он отметил, что у меня очень хорошо изображен черт с крендельками. Я страшно расстроился, потому что считал изображенную на рисунке собаку на цепи большой творческой удачей. А оказалось, что Горький ничего не смыслит в живописи!.. Ну а брат мой впоследствии стал художником.

— Когда начались аресты?
— От меня их скрывали. Но они уже шли в 1936 году — многие дачи сменили хозяев по нескольку раз.

Дом № 3
— Вскоре нашим соседом слева стал Борис Пастернак. Поначалу он жил на другой улице, рядом с Пильняком. Когда Пильняка арестовали, Пастернаку стало тяжело жить по соседству с домом арестованного друга. К тому же он дружил с моим отцом и с Фединым, переехавшим тогда в Москву из Ленинграда (дом № 2, где сейчас живет Андрей Вознесенский).
Пастернак начиная с 38-го года сильно бедствовал. Он ходил в довольно поношенном костюме, как будто доставшемся от родителей. Когда Борис Леонидович не подписал письмо, одобряющее расстрел военных, в том числе маршала Тухачевского, его больше года не печатали вообще, даже переводы. Хотя, говорят, что подпись без его ведома потом поставили.
Какое-то время семья жила тем, что Зинаида Николаевна, профессиональная пианистка, ученица и бывшая жена Нейгауза, переписывала ноты. Пастернак любил возиться с землей. У него всегда был прекрасный огород. Особое удовольствие он получал от общения с крестьянами, проходившими мимо его дачи. Подойдет с толстовской осанкой к забору и обязательно поприветствует: «Бог в помощь!».
Борис Леонидович был одним из тех немногих взрослых, с кем у меня сложились отдельные от родителей отношения.
Кстати, кроме Пастернака, мало кто здесь интересовался историей этих мест. А история весьма интересная.
Городок наш вырос между двумя бывшими имениями — Самариных и Колычевых.
Пастернак был знаком по гимназии и университету с младшим Самариным, хвалит его в «Охранной грамоте». И есть основания считать, что многое из судьбы и характера Самарина повлияло на образ Юрия Живаго.
В цикле «Переделкино» у Бориса Пастернака есть стихотворение «Старый парк».
…Парк преданьями состарен.
Здесь стоял Наполеон,
И славянофил Самарин
Послужил и погребен.
Здесь потомок декабриста,
Правнук русских героинь,
Бил ворон из монтекристо
И одолевал латынь...

Поле
Мы идем вверх по аллее. Справа — дача-музей Пастернака, слева — знаменитое переделкинское поле, а точнее, сетка-рабица, закрывающая бывшее поле. Теперь там вовсю рычат бульдозеры, готовя место для миллионных коттеджей. А потом сетку снимут и поставят высоченную стенку-забор. От писательского сглаза. А недавно, чтобы писателям окончательно пустить пыль в глаза, намеревались было построить невдалеке не что-нибудь, а цементный завод. Но вроде бы решили повременить.
А что касается переделкинской поляны, то хотелось бы спросить, да не у кого: например, почему дорогие особняки решили ставить не в лесу, а в открытом поле? Да еще прямо напротив дачи Вознесенского и Музея Пастернака? Неужели именно поэтому?

— Именно на этом поле я сорвал свою первую рифму. И считаю этот день началом моей поэтической деятельности.
До войны здесь росла трава, а зимой была лыжня. Помню, родители везут меня в санях. Сосед (дом № 5) — драматург Афиногенов — шел навстречу на лыжах. Увидел меня и решил больного мальчика развлечь. «Смотри-ка, — говорит, — как интересно: я иду по полю, а тут — полевая мышь. Зимой — и полевая мышь!» И пошел дальше. Мышь, конечно, была мне чрезвычайно интересна, но еще более интересным показалось, что слово «мышь» рифмуется со следом афиногеновских лыж.
Через 70 лет, в августе 2005 года, московское издательство «Радуга» выпустило первый сборник стихотворений Вячеслава Вс. Иванова.
— После войны образовался совхоз: сажали то клубнику, то рожь, то кукурузу. В конце поля стояла избушка. Там жил кустарь-одиночка, который изготовлял игрушки. Потом вдруг кустаря-одиночку раскулачили, и он в один день исчез вместе со своей избушкой. Не удивляйтесь. Раскулачивание продолжалось. В 39-м году, к примеру, произошло раскулачивание шаманов в Сибири: у них отняли бубны. А без бубна никак нельзя шаманить.

— А что было внизу, на месте кирпичных многоквартирных домиков, что у родника?
— У родника жила Сейфулина, близкая подруга моей мамы и бабушки. Полутатарка, маленького роста. Ужасно храбрая. Она из первых, кто в советской литературе начал использовать русский язык в раскрепощенном виде, включая так называемые неприличные слова.
Была членом партии. Выступала слишком смело — одна из причин ее несчастья; потом она все больше пила. У Сейфулиной была большая смешанная семья. И страдали они потом и как крымские татары, и как евреи. До ареста мужа, старого рапповца Первухина, они приглашали нас на пельмени. Недавно умер ее внучатый племянник Лева Шилов — директор Музея Чуковского.
А после смерти Сейфулиной там поселился Ираклий Андроников. А когда дача сгорела, он переехал в бывший дом Павленко.

Дом № 1
Андроников появился в нашем доме задолго до Переделкина, был почти членом семьи. Ираклия арестовали в Ленинграде очень молодым, вместе с обэриутами. Сидел он недолго благодаря хлопотам Кирова.
Он терпеть не мог тратить время на написание чего-либо, предпочитал развлекать и смешить компанию. Ираклий мог имитировать любого из нас. У него была такая игра: заходил с кем-нибудь, например, с Алексеем Толстым, за штору, и остальные должны были угадать, кто из них двоих сейчас говорит.
Мы завернули с улицы Павленко на главную улицу городка. Налево пойдешь — к Патриарху попадешь. Но сначала — к Дому творчества, потом к кладбищу, где покоятся Борис Пастернак, Арсений Тарковский, Яков Голосовкер, Юрий Давыдов, Семен Липкин, наш Юра Щекочихин…
— Как я уже сказал, городок находится между имениями Самариных и Колычевых. Колычевы со времен Ивана Грозного обитали там, где теперь обосновался Патриарх.
Это был очень знатный род. Там, на горке, с XVI века стояли церковь и дом за белой оградой. Позже за оградой появился памятник всем погибшим Колычевым: с одной стороны, убитым Иваном Грозным, с другой — погибшим в сражениях под Полтавой и при Бородине. Митрополит Филипп, в миру Федор Колычев, друг детства Ивана Грозного, создавал идеально оснащенное техникой монастырское хозяйство в Соловках, когда Иван вызвал его в Москву. Ему хотелось иметь рядом своего человека. А Филипп возьми да и произнеси проповедь против Грозного, требуя покаяния за злодеяния. Тогда-то Грозный и начал истребление всех Колычевых.
А теперь вокруг памятника и усадьбы — ограда, и за нее нельзя зайти. По-моему, это безобразие…
Имение их было очень большое, включало в себя и теперешний сердечный санаторий, и приют для старых большевиков.
Надо сказать, большевиков хоронили на этом кладбище. На каждой плите стояли две даты: рождения и вступления в партию. Делались могилы заранее, впрок. Так что сами большевики имели уникальную возможность сходить на кладбище и увидеть там свое будущее.
К большевикам мы не пошли, свернули направо.

Улица Тренева
— Сам Тренев («Любовь Яровая») жил на углу улицы своего имени и улицы Чуковского, носящей имя Серафимовича.
В моих глазах Тренев был абсолютным стариком. И очень богатым. Почти как Погодин («Человек с ружьем», «Кремлевские куранты»). Погодин жил справа, по улице Тренева, № 8. Он говорил, что удачлив и — в отличие, скажем, от моего отца — богат, потому что знает, как писать «верняк». Абсолютный циник, хлебосольный и очень пьющий. С прекрасной библиотекой и собранием пластинок. Я дружил с его сыном и читал в его библиотеке. Всего Вертинского, еще до его возвращения из эмиграции, мы слушали в доме Погодина. У него же (последний раз перед ее арестом) слушали пение Руслановой, приехавшей с фронта с генералом Крюковым.
Я, пожалуй, не встречал другого столь преуспевающего писателя, кто бы так глубоко презирал и ненавидел советскую власть. И много об этом говорил. Помню один смешной эпизод. Когда боялись, что фашисты войдут в Москву, 16 октября 1941 года Совинформбюро эвакуировали в Куйбышев. В поезде оказался Погодин, считавший, что все кончилось. Он сел и сокрушенно произнес: «А у меня был «Кадиллак»…»

Улица Серафимовича

— Когда был разгромлен Ленинградский Детгиз и начались аресты, в Переделкино приехал Корней Иванович Чуковский. Всех, кто жил в этом районе, одного за другим арестовывали. Я уже встал с коляски и учился ходить. Чуковский стал моим взрослым другом… Он, между прочим, был и моим первым учителем английского языка. Правда, я уже знал французский.
Самое удивительное, что он при мне совершенно не стеснялся ругать советскую власть, почему-то доверяя моему здравому смыслу. Ему явно нужен был собеседник. И я его чем-то расположил. Он был большой выдумщик. Зная, что я интересуюсь разными науками, решил, что мы вместе должны написать научно-фантастический роман. Тема была — управление погодой. Вроде Лужкова, разгоняющего тучи для праздников. Но мы хотели — для сельского хозяйства.
Он приходил ко мне на все дни рождения. Подарка не дарил — приносил вексель, где писал: я, К.И. Чуковский, обязуюсь, что Коме Иванову через столько-то лет подарю нечто.
Прошло несколько лет, мы вернулись из эвакуации. И мой брат, у которого тоже накопилось какое-то количество векселей, предложил по почте отослать полную подборку Чуковскому.
И знаете, он всерьез обиделся, заявив, что война списала все долги. Теперь мораторий.

— Он решил, что вы требуете денег?

— Чуковский ведь многим людям помогал, оставаясь при этом человеком рациональным и рассудочным. Если он рассудком понимал, что кому-то нужно помочь, он это делал. Хотел быть хорошим русским писателем. Например, когда наша армия вернула в Россию ультраправого Шульгина и отправила в тюрьму, Чуковский по почте ему послал деньги. Объяснив, что, на его взгляд, Шульгин себя очень достойно вел в Киеве: пользуясь огромным авторитетом у правых, сдержал их от еврейских погромов.

— Чуковские боялись арестов?

— К моменту их переезда в Переделкине вовсю шли аресты. Почти каждую ночь мы слышали опасный шум мотора. Особенно со стороны той улицы, где они жили. Дачники сменяли друг друга с невероятной быстротой. Некоторые не успевали даже въехать, получая почти одновременно ордер на вселение и ордер на арест.
В Переделкине до ареста успели пожить Пильняк, Артем Веселый, Иван Катаев, Бабель, Зазубрин, Киршон.
Все чаще писатели собирались у кого-нибудь на даче — почитать друг другу. Успеть почитать…
Павленко, 4. Всеволод Иванов

— Вашего отца Всеволода Иванова довольно жестко громили в печати и какое-то время упорно преследовали за «не нашу» идеологию. В частности, его друг и сосед по даче Фадеев.

— Конечно, плохо, когда писателя преследуют. Но еще хуже, когда превозносят. Его повесть «Бронепоезд № 14-69» стала классикой, ее потом то запрещали, то заставляли переделывать. Никому и в голову не могло прийти, что у Всеволода Иванова есть вещи намного сложнее и интереснее знаменитого «Бронепоезда…» в поздних вымученных редакциях. Для большинства он так и остался автором одной повести.

— Я слышала, он обладал какими-то чудесными способностями.

— Когда такого человека видишь рядом с собой, то в это трудно поверить: он ведь, как все, принимал пищу, варил по утрам кофе. Все, что он рассказывал, звучало фантастически.
В юности, как многие тогда, был увлечен практической йогой. Но некоторые вещи про отца мне до сих пор не понятны. Одна из них — его выступления в цирке. Сохранились афиши, где он выступал как знаменитый фокусник Бен Али Бей. Номер назывался протыкание себя шпагой. Отец так до конца и не раскрыл мне тайну этого трюка. А еще раньше какое-то время он жил в западносибирской деревушке при полной аскезе. Не ел мясной пищи, не знал женщин. Не мылся. Но ведь и Будда, уйдя из дома, несколько лет не мылся. По вечерам отец выходил из своей избушки и шел на опушку леса. Садился на пенек, и к нему приходили звери. Но еще важнее были для него отношения с растениями — он ощущал, как растут травы.

— И как долго это длилось?

— Несколько недель. Потом он влюбился в какую-то женщину, вся аскеза кончилась, и, когда он через несколько дней сел на свой пенек, никто из зверей к нему не пришел.

— Ваш участок заканчивается неприлично высоким забором, который кто-то воздвиг, наплевав на традиции городка. Этот забор закрывает дом, в котором застрелился Фадеев.

— Я через окно услышал выстрел, но не побежал. Отец и Федин побежали, именно они обнаружили тело и две предсмертные записки.

Фадеев

— Фадеев поселился здесь только в 38-м году, после ареста писателя Зарубина. Я его плохо помню — вроде такой сибирский мужик с бородой. Когда была встреча писателей с Горьким у Горького дома, он там сказал, что у них в Сибири есть идиоты, которые чрезмерно возносят Сталина. Говорил он это в присутствии самого Сталина.
У Зарубина была дача с банькой и скотным двором — жаль, не успел пожить. Фадееву участок понравился, и он там поселился.
Фадеев любил помериться силами. Это было модно. Считалось, что настоящий партиец должен быть сильным. Однажды во время встречи писателей-рапповцев (как Фадеев) и «попутчиков» (принимавших тогда советскую власть, как Пастернак) Фадеев предложил помериться силами Пастернаку. И Пастернак успешно его уложил, да так, что Фадеев расцарапал до крови руку о сломанный стул. Некоторые очень испугались, особенно Павленко. Тот, решив, что «наших» бьют, спрятался в уборной.
Фадеев, будучи больным алкоголиком, периодически исчезал, да так, что даже КГБ не мог его найти. Когда Сталин в начале войны как своего любимца назначил Фадеева начальником в Совинформбюро, тот вдруг исчез. Его не могли найти недели две.
Во время одного из исчезновений он оказался у Маргариты Алигер. У них родилась дочь…
Я видел Фадеева не раз в его последние годы жизни. Он мучительно переживал отлучение от власти. Особенно после речи Хрущева на ХХ съезде, когда понял, что его звезда закатилась.
Помню, месяца за полтора до самоубийства, в солнечный мартовский день, мы с родителями собрались на большую прогулку. Уже у ворот с нами поравнялся Фадеев. Мы вместе гуляли часа два, а потом он попросил остаться у нас еще. Пил вино или водку, не помню. Находился в состоянии экстаза, какого-то безумия. Попросил дать Гоголя и стал вслух читать сцену из «Вия», где Хома Брут летит на ведьме. С большим выражением читал. А потом вдруг рассказал мучившую его историю.
Он был одним из главных деятелей РАППа, распущенного специальным постановлением ЦК. После постановления он и Луговской прожили несколько дней в страхе и не выходили из дома. Им никто не звонил. И тогда Фадеев решил написать письмо в «Правду». Что он был не прав, что осознал. «Правда» на следующий день печатает это покаянное письмо. И тут раздается звонок от Ягоды, фактически тогдашнего министра госбезопасности (формально заместителя умирающего Менжинского). Известно, что Ягода поддерживал РАПП, был из окружения Горького (влюблен в его невестку) и близким человеком самому Фадееву. Ягода позвал к себе на дачу и прислал машину. Фадеев с Луговским поехали. Ягода повел Фадеева в бильярдную и там стал возмущаться: «Как вы могли написать такое письмо! Вы ведь предаете своих товарищей по РАППу!..».
Фадеев понимал, что с ним говорит едва ли не самый могущественный человек в стране, и они могут вообще не выйти с дачи. Как быть?
Оставался единственный выход. А надо сказать, что у Фадеева был пронзительный металлический голос. Когда он смеялся, было слышно на всю улицу. И вот на этой пронзительной ноте он начинает кричать в надежде быть кем-то услышанным: «Как вы, старый член партии, можете говорить, что я неправильно поступил, поддержав постановление ЦК? Я не могу этого перенести, я ухожу».
Они с Луговским вернулись в Москву. Что делать дальше? Дальше Фадеев пишет подробное описание встречи с Ягодой, то есть донос. Относит в будку, что около башни Кремля, отдает в окошко. Сталин письма, адресованные лично ему, читал сам и очень быстро.
После ареста Ягоды, два года спустя, Фадеева вызывают на Лубянку и просят дать показания на разоблаченного врага народа. И он написал снова. Награда не заставила себя долго ждать. Вскоре его пригласили возглавить Союз писателей.
После расстрела Ягоды его вызвали в ЦК с просьбой написать биографию наркома Ежова. И он пишет. Правда, набор был рассыпан ввиду посадки Ежова.
Я всегда говорил, что собрание сочинений Фадеева — неполное.
И из всего, что Фадеев натворил, самым страшным своим падением сам он считал донос на Ягоду. Видимо, санкции на арест других писателей — не близких лично ему людей — его так не мучили.

Солженицын

— Слышала, что в Переделкине жил — почти скрывался — Солженицын...

— Солженицын довольно долго жил в Переделкине — у Чуковского. В комнате внизу, где теперь устраивают выставки произведений Чуковского. Там в углу на случай ареста у него стояли вилы.
Солженицын — большое явление, он имел смелость писать то, что думал. Это уже потом впал в собственную догму, а тогда был абсолютно независим в суждениях.
Однажды, когда мы разговаривали здесь, в саду, где вряд ли были вмонтированы подслушивающие устройства, он сказал: «Вы правы, сейчас в мире нет такой религии, которая могла бы устроить мыслящего человека». Я поразился, когда через два-три года он вдруг стал правоверным ортодоксом. Я думаю, это было скорее его политическим решением.
Надежда Яковлевна Мандельштам, снимавшая долгое время в Переделкине дачу, меня уговаривала не быть слишком критичным в отношении Солженицына. Она говорила: вы только подумайте, такой провинциал, сидит у себя в Рязани и мелким почерком составляет список из десяти пунктов основных мировых проблем, которые надо решить тут же.
В следующий его приезд в Москву Люша Чуковская попросила меня срочно зайти к ней, чтобы поговорить с Александром Исаевичем. Была почти полночь. Что же ему понадобилось в такое время? Он на полном серьезе сказал: «Вы знаете, я вас искал, чтобы обсудить, действительно ли в России нужна демократия. Или достаточно самодержавия?».
Это потом он стал всезнающим мудрецом, который на все дает ответ. Тогда у него никаких ответов не было, были только вопросы. Некоторые из них меня удивляли своим практическим наполнением.
Однажды пришел, когда я был в доме один. Пришел узнать, почему Пастернак отказался от Нобелевской премии. Я рассказал, что Пастернака могли выслать из страны и неизвестно с какой семьей. Солженицын успокоился: «Для меня это не важно, мне женщины не будут препятствием».
Тогда еще никто в мире, кроме него, не думал о его возможном лауреатстве.
Меня всегда поражало высокое мнение Солженицына о самом себе. Он спрашивал: «Разве вы можете терпеть, что вот если вы идете по улице и спросите любого встречного, кто такой Вячеслав Всеволодович Иванов, и тот не будет знать?».

— А это правда, что «ГУЛАГ» писали чуть ли не 300 человек?

— Я был одним из первых читателей «ГУЛАГа». Сначала он привлек Шаламова — написать более близкую к нашему времени часть, но они не сошлись. Шаламов полагал, что человек в лагере гибнет, а Солженицын категорически не соглашался. Его идея — лагерь возвышает дух. Они не договорились. Потом он не договорился с Даниэлем.
У меня смешанное чувство: много кусков написано разными людьми, в том числе мной.
Я предложил несколько вставок в уже написанный текст. Он их принял. Например, о Флоренском.
Солженицын сам пишет, что ему помогали 300 человек. С моей точки зрения, сейчас он не только может, но должен бы опубликовать список людей, написавших большую часть его главной книги.
Еще не зная, что его вышлют, он поначалу готовился получать премию здесь, в шведском посольстве. Принес мне план, кто и где будет стоять, исходя из иерархии… Мы дружили года два. Человек он существенный.

— Мы все время говорим о Переделкине как о некоем памятнике ушедшей культуры. Каким оно видится вам сегодня, сквозь годы и пространство?

— В Переделкине и сейчас пишут, на радость всем нам, Инна Лиснянская — стихи; Фазиль Искандер — прозу. Карякин ломает голову над графикой позднего Гойи. Сочиняет композиции из цветов и рифм Андрей Вознесенский; всех заносит в «Учетную книгу» русской поэзии Евгений Евтушенко…

Переделкино — не мертвый музей, а живой пример творческой деятельности…

Профиль

Закат над Кремлем
nashenasledie
НАШЕ НАСЛЕДИЕ

Календарь

Февраль 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
2425262728  

Метки

Разработано LiveJournal.com
Дизайн Lilia Ahner