НАШЕ НАСЛЕДИЕ (nashenasledie) wrote,
НАШЕ НАСЛЕДИЕ
nashenasledie

Categories:

100 лет Алёше Дмитриевичу

alexvadim : ПОСЛЕДНИЙ ЦЫГАН
Алеша
Алеша Димитриевич – наш современник, сегодня ему исполнилось бы сто лет. До него цыганское искусство было знакомо нам по советскому кичу театра «Ромэн». Но в чемоданах загранработников его песни долетали до нас легендой о русской эмиграции. Неповторимая интонация обволакивала, пел он старинные романсы или блатные песни. Самого его знали сотни людей в Париже, тысячи в мире, единицы в России. Высоцкий рвался в Париж, чтобы увидеть Алешу, Наташа Медведева выступала с ним еженощно. Ведь, родившийся в Петербурге (или Самаре?), выросший в Харбине, проведший полжизни в Париже, другую – в Аргентине, исколесивший в повозке бродячего цирка полмира и выступавший в самых роскошных его кабаре, Алеша оказался последним великим русским цыганом. С его смертью в 86-м году в Париже закончилась возникшая за два века до него музыкальная традиция, вдохновлявшая Пушкина и Толстого, заставлявшая офицеров стреляться, купцов проматывать состояния в «Яре», а писателя Жозефа Кесселя закусывать водку рюмками в «Шехерезаде». Но жизнь Алеши Димитриевича и его личность мифологичны и требуют подробного описания. Рассказать о своем друге любезно согласился Костя Казанский – болгарский певец, французский композитор и русский музыкант, знакомый очень многим как соавтор всех французских пластинок Высоцкого. Выступая в «Царевиче», «Распутине», других легендарных парижских ресторанах, Костя услышал, полюбил и увлекся на всю жизнь искусством Володи Полякова, Вали и Алеши Димитриевичей. Он будет выступать с ними как гитарист, аранжирует их пластинки, а позже напишет книгу, рассказывающую историю такого уникального культурного феномена, как «Кабаре Рюс».
- Костя, как сложились судьбы хоровых цыган после революции?
- Семьи цыганские попали кто куда. Сначала в Константинополь, Белград, Софию, но потом все съехались в Париж. Но мне кажется, что очень мало цыган эмигрировали – большинство остались. Массальские, большинство Шишкиных. И мне очень хотелось бы узнать, как сложилась их судьба в России. Дмитрий и Настя Поляковы эмигрировали, но Егор остался и работал рядом с тем местом, где уже после его смерти в начале 30-х появится театр Ромэн. Возьмите Вертинского – уехал, а потом вернулся. Морфесси выступал в Париже только с цыганами, с той же Настей Поляковой. Любимый бас царя, а давал, как и Вертинский, один концерт в Версале, а потом опять шел в кабаре – надо было жить. Но главное разочарование было, конечно, в публике. Она требовала «Ямщик, не гони лошадей». Неплохая, в общем-то, песня, но что с ней сделали? Все наоборот, гонят лошадей! Так нравилось публике – и на этом цыганская аристократия кончилась. Ведь у русских эмигрантов 20-х годов, не только у цыган, были амбиции показать свое искусство всему миру. Потенциал русской эмиграции был необычайно высок, такого феномена не было ни до, ни после. Русский театр, опера, музыка. В конце концов ничего не получилось – но это уже другой разговор. Ничем, кроме дягилевских балетов французы не заинтересовались. Русского искусства они не поняли тогда, не поймут и теперь. Это и есть главная проблема эмиграции. Французам все равно, хорошо или плохо выступают артисты в кабаре или ресторанах.

- В Париже возродилась атмосфера «Яра» или «Стрельны»?
- Первые русские кабаре появились в Париже оттого, что выбора другого не было. Надо было зарабатывать, выживать. Некоторые занимались этим и до эмиграции, как Рыжиков, хозяин «Эрмитажа». А первое русское кабаре открыл недалеко отсюда, на Монмартре, грек Варонис. Интересно, что это был не цыганский хор, а грузинский – чего в Москве никогда не было и быть не могло. Но дух России, эпохи остался, хотя то же самое сделать уже было невозможно: публика не та, Россия не та. «Яра» здесь не было никогда, и настоящий хор собрать здесь было нельзя. Здесь пели по 10 человек, и из них трое-четверо знали все, «как полагается». Остальные – так, массовка. Их вообще было не так много – тех, кто поют «как полагается», как говорил Володя Поляков. Всего-то было 10-15 знаменитых цыганских фамилий. Хоровых цыган было 200-300 человек, включая бабушек и детей. В хоре «Яра» в разное время было от 20 до 40 человек. Если нужен был большой хор, приглашали русских мужчин. Они переодевались и пели. Самое важное, что когда хор пел, получалась атмосфера как в церкви. Передать это невозможно – можно только вообразить. Но если здесь были люди, готовые тратить деньги на искусство, значит, можно было существовать. Публика была уже другая, за исключением нескольких русских миллионеров, но через несколько лет и это кончилось. Русские кабаре спасли американцы - после войны Париж для них был дешевым городом. Благодаря им разбогатели нищенствовавшие раньше художники. Американцы, конечно, не русские купцы, так что тратили они деньги по-иному. Без русского размаха.

- Кто из старых цыган был в Париже на вашей памяти?
- В 1971-м году, когда я приехал в Париж, уже почти никого не осталось. Настя Полякова умерла в Штатах, Массальский тоже. Был знаменитый Дмитрий Поляков, брат Егора – тоже дирижер в хоре «Яра». Он умер в 40-х годах, а жена его, Ольга, лет двадцать тому назад. Но у них успех был только до войны. А потом все кончилось. Все переменилось. Когда умер Алеша Димитриевич, меня попросили написать о нем статью – как и для книги, я должен был писать не только о нем самом, но и обо всех остальных. Кто из Димитриевичей в 20-е годы мог подумать, что через сорок лет Кессель будет писать о них, как о последних цыганах? И что будет это в Париже! Никто. Ведь последним мог быть Поляков, Массальский, Шишкин. А стал Димитриевич. Ведь в 20-е годы в сложившемся здесь мире русской эмиграции хорошо знали, кто такие Массальский или Полякова. А потом, в 30-х, появилась новая публика, их не знавшая «до». И с этого момента молодые Димитриевичи поют и пляшут в Париже, как никто до них здесь этого не делал. Успех бешеный, невероятный. Они поразили парижскую публику – ведь они были больше похожи на тех цыган из мифологии. Настя Полякова была светской дамой, одетой в черное. Дмитрий Поляков был благородный барин, несмотря на татарскую физиономию. Они знали, как пели век назад. Но что им было делать здесь, в этих ресторанах?

- До революции семья Димитриевичей была известна в России?
- До революции никто в России Димитриевичей не знал. Хотя самый старший брат, Николай, был замечательный танцор, и он работал в «Яре» - это мне Володя Поляков рассказывал. А все остальные были еще детьми до революции. Валя родилась в 1905-м году, Алеша – в 1913-м. Всего в семье их было пять братьев и три или четыре сестры. Самым музыкальным среди них был Иван. Когда они оказались в Европе, то все танцевали и работали в цирке, а Иван играл на гитаре. Все вертелось вокруг Ивана, он делал больше остальных. Алеша был танцором, и если бы не старость, он и продолжал бы танцевать, никогда не запел бы. Конечно, у каждого из них была разная версия своей истории. Я мало что знал, но с русскими общался и часами их записывал. Я работал с Алешей, пока сам не ушел из кабаре. Но Алеша очень часто приходил ко мне домой, и однажды я ему сказал, что собираюсь писать книжку. И предложил ему что-то рассказать для нее. «Как - ты, болгарин? Да кто ты такой, когда ты приехал в Париж, чтоб книжку писать!». И ушел. И вот он как-то провожает меня до дома, идем через мост, и тут он говорит: «Я понял, как ты будешь писать свою книгу. Ты расскажешь, как ты пришел в Париж и познакомился с нами». Неделю он искал, как помочь этому бедному болгарину, который и не цыган, и не русский – никто. И вот, придумал! Надо, чтоб была солидная основа. Это юмор, трагикомическая история, но с Алешей все время так было. А могло бы и сейчас быть: звонит Алеша и приходит с пистолетом на поясе. Но это не ваша новая русская мафия – пистолет не настоящий.

- Как Димитриевичи оказались в Латинской Америке?
- Как и многие другие, они уехали из Франции с началом второй мировой войны. Валя уехала раньше, выйдя замуж за бразильского консула. Валя в Бразилии почти не пела еще и потому, что была замужней дамой и у нее была уже дочь. Потом ее консул умер, да и в Бразилии менялась эпоха. И когда она вернулась в Париж, ей надо было на что-то жить. Они почти не занимались там музыкой – там не было русских заведений и негде было выступать. Алеша, думаю, Аргентину идеализировал. Ведь русского простора Алеша не знал, он уехал совсем ребенком. А в Аргентине – пампы, значит, в ней что-то есть! Когда Юл Бриннер снимался в Аргентине, он пошел к гаучо, пошел с гитарой – петь им русские и цыганские романсы. Принесли мясо, и они сидели всю ночь до утра. Так что в аргентинской пампе есть, может быть, что-то русское, что они нашли в этом просторе. Кстати, в том, что он делает, есть большое аргентинское влияние. Он поет, как поют некоторые певцы танго. И есть много вещей, которые он взял из Латинской Америки. И, слава Богу, получился какой-то уникальный сплав.

- Как Алеша и Валя вернулись? Париж забыл их за двадцать лет?
- Вернулись обратно в 1958 году, сначала Валя из Бразилии, потом Алеша из Аргентины. Пригласила их племянница Соня, дочь Николая Димитриевича, который танцевал в «Яре». Соня была почти того же возраста, что и Валя с Алешей – Николай был старший в семье. И Валя пошла в ансамбль Марка де Лучека, который ей аккомпанировал. А потом уже вернулся Алеша и они, брат и сестра, стали выступать вместе. Марк де Лучек, кстати, помог им очень сильно. Был такой знаменитый ресторан «Гранд Северин», куда Марк взял их петь вместе со своим ансамблем. Марк был совсем молодой и очень красивый. Ему было двадцать лет и вокруг него всегда было много красивых молодых девочек. А Вале и Алеше было уже под 60. В общем, атмосфера была замечательная, и получилось очень здорово. Но это уже не имело ничего общего с тем, что делала семья Димитриевичей в 30-е годы, в эпоху знаменитого ресторана «Пуассон д’Ор». После войны снова изменилась публика! Некоторые, конечно, остались - такие, как Жозеф Кессель, знавший их с двадцатых годов.

- Алеша относился к людям избирательно, но у него ведь было много друзей?
- Очень. Он сам был очень приветливый и симпатичный человек. Конечно, вне профессиональных отношений. Я его знал и с той и с другой стороны. Я четыре года работал с Алешей и Валей, до этого два года с их племянницей, Соней. Может, я делаю себе комплимент, но они сами меня выбрали и знали, кого выбирают. Я так и не понял, почему. Я никогда не был знаменитым гитаристом, как Марк. Может, оттого, что я не начал петь «Ямщика», как приехал сюда, а стал сам писать песни на русские стихи – Эренбурга и прочих? Когда я впервые спел все это в кабаре, они на меня посмотрели, как на сумасшедшего. И через два месяца в какой-то момент Соня Димитриевич сказала: «Эй, иди к нам!». Не могу это объяснить. Когда они кого-то любят, то навсегда. И неважно, цыган ты или иностранец. А когда не любят, то лучше сквозь землю провалиться. Это свой особый мир. Как и Юл Бриннер, я с этого момента стал гражданином мира. В 30-х годах Димитриевичи очень помогли Юлу Бриннеру здесь, в Париже. Когда некуда было пойти, он шел к ним. Когда Юл Бриннер имел возможность записать пластинку в Вене, он пригласил своего друга, Алешу. Я очень люблю эту пластинку и мне нравится, как он поет – чуть-чуть монотонно. но в этом есть своя прелесть. Когда поет, он не расценивает себя слишком всерьез. Но, как и Димитриевич, передает при этом что-то очень существенное. Я так не могу, это как язык масонских жестов. Те, кто работал с ними, это понимают. Когда мы с вами говорим, я чувствую, что сейчас вдруг Алеша войдет и скажет, «Эй, что ты там!». Или Володя Высоцкий сейчас позвонит или постучится в дверь.

- Марина Влади писала о том, как ждал встречи с Алешей Высоцкий.
- Существует устойчивый русский миф о цыганском Париже, литературный образ старой России вообще. Приезжая в Париж впервые, ты разочаровываешься в нем. И тут уже все равно, Высоцкий ты или нет. Володя Поляков мог понять и оценить Высоцкого. Алеша Димитриевич – нет. У Алеши не было такого русского словаря, чтобы понять, в чем же дело. Он мог только почувствовать эти песни. Возможно, благодаря тому, что Алеша не умел читать и писать, у него был бешеный нюх! Алеша Димитриевич не объяснял, почему и кого он любит, а кого - нет. Володю – любил, и Марина Влади хорошо написала об этом. Когда здесь была Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером, мы пошли в «Распутин» слушать Алешу. И она сказала: «Господи, на каком он поет! Давай напишем ему слова!» А Володя говорит: «Оставь, это его язык, русский Алеши Димитриевича!»

- Вам было сложно записывать пластинку с Алешей?
- Да, но это был абсолютно профессиональный подход. Это был не каприз для Алеши, ведь он годами хотел сделать пластинку один, без сестры. Всегда было так: Валя впереди, а позади какой-то маленький Алеша, которому ничего не нравится. Все говно – публика, сестра не то делает, рядом тоже непонятно кто - все у него не так, вечно всем недоволен. И у него были свои способы дать почувствовать, что это именно он. Эдит Пиаф делала по-своему, Алеша – по-другому. Пиаф пела одну песню 50 раз за ночь, а Алеша, которому я аккомпанировал ежедневно, на другой день говорил: «Ты помнишь, что ты вчера сделал не так? Я тебе покажу, как надо». Но каждый день я играл одинаково. Просто он пел по-другому. Он все хотел сделать по-своему. У меня волосы седые с одной стороны из-за Алеши Димитриевича, с другой - из-за Володи Полякова. И с тем и с другим было сложно, почти невозможно работать. Но я очень доволен, что мы сделали это - только благодаря Мише Шемякину, чья была инициатива и деньги. Это был очень красивый жест с его стороны. С Алешей меньше было проблем – ему это было интересно. А с Володей Поляковым важен был документальный момент.

- Алеша больше всего любил петь романсы. Он был доволен аранжировкой?
- Нет. Ведь аранжировки мы делали без него, он о них ничего не знал. Но это уже моя моральная проблема. Ведь он пел «Спускалась ночная прохлада», романсы 19 века, а не крестьянские песни. И надо было, чтобы запись получилась в классическом романтическом стиле – так, как музицировали тогда. Ведь как родились романсы: кто-то играл на пианино, другой брал скрипку, но играли так, как играли Шопена или Шуберта. В 19 веке в России не было никаких оркестров, чтобы аккомпанировать цыганским песням, были только хор и гитара. А потом Давыдов и другие начали петь сольные концерты под аккомпанемент только пианино. И я просто придумал, как бы это могло быть. Взял какие-то интересные вещи из того, что делали здесь в русских кабаре румынские скрипачи – когда играл весь оркестр, но играл чисто. Все это я объяснил Мише Шемякину, который согласился и сказал Алеше. Но объяснить одно, а услышать – совсем другое. И когда Алеша вошел в студию, он увидел, что все музыканты будут играть по нотам. А он всю жизнь работал в кабаре, где все певцы приносят с собой ноты – кроме цыган. Он боялся не аранжировки, а просто не хотел, чтобы музыка была слишком серьезной.

- Ваша пластинка стала очень популярна во Франции, да и в России тоже.
- Когда мы эту пластинку выпустили, нужно было сделать ее «промоушн». Звоню Алеше, говорю, что приедем с парнем, который хочет книгу о Димитриевичах писать. И мы приходим в «Распутин», садимся за стол, выпиваем по стакану и я оставляю Жака Прюзеля с его будущим героем. Валя тоже там. Но друзья Алеши – совсем необязательно друзья Вали. Это нормально, так бывает всегда и везде. А он подошел и к Вале тоже – мол, собираюсь писать книгу. Она в ответ: «Но Кессель уже все написал о нас! Там все написано!». Но все ведь, что написал Кессель о них – две страницы по поводу первой пластинки. А Алеше – все равно. Это ведь особенный мир и особые люди. Конечно же, ему хочется и книгу, и пластинку – это для него ведь делается, для кого же еще. А приведешь к нему человека, он будет дурака валять с ним!

- В 84-м году вы поедете с Алешей на гастроли по Штатам. Там снова другая аудитория, воспитанная на блатных песнях. Они легче для восприятия публикой и удобнее для многочисленных подражателей.
- Концерты в Штатах были плохо организованы, человек, который этим занимался, обманывал нас, и я хотел уйти сразу. Мы делали концерты во всех больших городах – для новых эмигрантов. Выступали втроем: Алеша, моя жена и я. Остались из-за него – ведь мы вытащили его из «Распутина», чтобы сделать эти концерты, его лебединую песню. И мне хотелось, чтобы эта песня была красивой. Алеша даже привез с собой свою любимую девушку, хотел ей показать, что он известен в Америке, что он – звезда. А получилось так: «Вы хотите только песни уличной шпаны? Будет вам шпана». И это было огромное разочарование, было очень обидно. Как можно считать, что самое интересное из того, что он сделал, это – «Гори, гори» и «Мама, я жулика люблю!». Первые два-три концерта он старался петь какие-то романсы, но это не годилось, публика не слушала. А Алеша обожал романсы – как каждый человек, который любит петь. Все остальное его не интересовало. Однажды мы выступали с Алешей Димитриевичем в Вашингтоне, концерт был очень для нас тяжелый – были проблемы с гитарой, да и просто устали. И вот вместе с Галиной и Славой Ростроповичем подходит после концерта батюшка из русской церкви, и говорит: «Знаете, когда Алеша поет, возникает какое-то духовное, священное ощущение». А я ему отвечаю: «Извините, батюшка, я неверующий, но если он так пел со сцены, то когда он садится рядом с гитарой и поет, смотря вам в глаза – вы видите Бога-отца. Поет какой-то незнакомый романс на русском - нерусском своем языке – только для вас он поет». И это, конечно, ничего общего не имеет с «Ямщик, не гони лошадей».

- Алеша ведь любил петь за столом, выбирая своего слушателя.
- Да, и этого ему очень не хватало. И не только ему. Еще Кессель писал в своих «Княжеских ночах» в 1927 году, что все цыгане и русские, работающие в кабаре, в три-четыре утра шли куда-то кушать. И потом пели друг для друга. И тогда только можно было услышать настоящие песни. Это я застал, в 70-х годах еще существовала такая традиция. На одном из таких вечеров я познакомился с Марком де Лучеком. Мы не работали с ним вместе, но какие оркестры делали в 4 часа утра! Мы не напивались, просто пили кофе, кто-то играл и пел – и получалось что-то сумасшедшее. И это Алеша очень любил – петь для того, кто слушал. Ведь все обожали, чтобы было больше гитаристов, громче и пели все вместе. А он пел тихо – ведь романс вещь камерная, его нельзя кричать. Это сам вздох. Самое главное – как ты его споешь. Он любил петь для себя, не на публику, не ради денег. Он говорил: «Я вам спою, как полагается».

- Что говорят, цыгане изменились?
- Нет, это не конец, я не пессимист. На Алешиной пластинке я написал предисловие, где сказал, что на них все не кончается: «Цыганское искусство – невероятный конгломерат, где невозможно почувствовать все нюансы, от которых у вас мурашки по коже бегут…. В эту пластинку вошли 12 русских песен, исполненных цыганом Александром Димитриевичем. Все равно, где он родился, все равно, сколько стран увидели его глаза, и все равно, сколько ему лет. Важно несравнимое мастерство исполнения, аккумулированное в одном человеке, важна неимитируемая возможность трансформировать все, чего он касается, в какую-то логику, которой он не понимает, но чувствует. И если как человек Алеша Димитриевич – один из последних представителей своей эпохи, то как артист – составная часть какой-то цепи. И я не вижу никакой причины говорить о ее конце».
…Вы теперь знаете, кто такой Алеша Димитриевич, но это самое легкое – рассказать о нем. Осталась какая-то безумная симпатия от знакомства с Алешей, они принесли в мою жизнь что-то необъяснимое. Не русское, не цыганское, не аргентинское - «димитриевичское». Мы с Алешей могли не видеться несколько лет, а потом поехать на два месяца в Штаты – и как будто позавчера расстались! Но если вдруг у меня случались какие-то проблемы, то раньше, чем я к Алеше обращался, он уже звонил в дверь. Входит, ставит портфель: «Вот деньги. Машина внизу, кого и куда отвезти?». И это было не раз – и не со мной одним. Не все цыгане поступали так. Это ведь не только помощь – это присутствие. «Я уже здесь. Дайте мне чай, остальное у меня есть».
Вадим Алексеев /Париж - Москва/
***


















много записей здесь
Tags: 100-летие, Париж, архивы и документы, документальный фильм / хроника, интервью, мемуары/письма, старые фото
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments