?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

alexvadim : ПОСЛЕДНИЙ ЦЫГАН
Алеша
Алеша Димитриевич – наш современник, сегодня ему исполнилось бы сто лет. До него цыганское искусство было знакомо нам по советскому кичу театра «Ромэн». Но в чемоданах загранработников его песни долетали до нас легендой о русской эмиграции. Неповторимая интонация обволакивала, пел он старинные романсы или блатные песни. Самого его знали сотни людей в Париже, тысячи в мире, единицы в России. Высоцкий рвался в Париж, чтобы увидеть Алешу, Наташа Медведева выступала с ним еженощно. Ведь, родившийся в Петербурге (или Самаре?), выросший в Харбине, проведший полжизни в Париже, другую – в Аргентине, исколесивший в повозке бродячего цирка полмира и выступавший в самых роскошных его кабаре, Алеша оказался последним великим русским цыганом. С его смертью в 86-м году в Париже закончилась возникшая за два века до него музыкальная традиция, вдохновлявшая Пушкина и Толстого, заставлявшая офицеров стреляться, купцов проматывать состояния в «Яре», а писателя Жозефа Кесселя закусывать водку рюмками в «Шехерезаде». Но жизнь Алеши Димитриевича и его личность мифологичны и требуют подробного описания. Рассказать о своем друге любезно согласился Костя Казанский – болгарский певец, французский композитор и русский музыкант, знакомый очень многим как соавтор всех французских пластинок Высоцкого. Выступая в «Царевиче», «Распутине», других легендарных парижских ресторанах, Костя услышал, полюбил и увлекся на всю жизнь искусством Володи Полякова, Вали и Алеши Димитриевичей. Он будет выступать с ними как гитарист, аранжирует их пластинки, а позже напишет книгу, рассказывающую историю такого уникального культурного феномена, как «Кабаре Рюс».
- Костя, как сложились судьбы хоровых цыган после революции?
- Семьи цыганские попали кто куда. Сначала в Константинополь, Белград, Софию, но потом все съехались в Париж. Но мне кажется, что очень мало цыган эмигрировали – большинство остались. Массальские, большинство Шишкиных. И мне очень хотелось бы узнать, как сложилась их судьба в России. Дмитрий и Настя Поляковы эмигрировали, но Егор остался и работал рядом с тем местом, где уже после его смерти в начале 30-х появится театр Ромэн. Возьмите Вертинского – уехал, а потом вернулся. Морфесси выступал в Париже только с цыганами, с той же Настей Поляковой. Любимый бас царя, а давал, как и Вертинский, один концерт в Версале, а потом опять шел в кабаре – надо было жить. Но главное разочарование было, конечно, в публике. Она требовала «Ямщик, не гони лошадей». Неплохая, в общем-то, песня, но что с ней сделали? Все наоборот, гонят лошадей! Так нравилось публике – и на этом цыганская аристократия кончилась. Ведь у русских эмигрантов 20-х годов, не только у цыган, были амбиции показать свое искусство всему миру. Потенциал русской эмиграции был необычайно высок, такого феномена не было ни до, ни после. Русский театр, опера, музыка. В конце концов ничего не получилось – но это уже другой разговор. Ничем, кроме дягилевских балетов французы не заинтересовались. Русского искусства они не поняли тогда, не поймут и теперь. Это и есть главная проблема эмиграции. Французам все равно, хорошо или плохо выступают артисты в кабаре или ресторанах.

- В Париже возродилась атмосфера «Яра» или «Стрельны»?
- Первые русские кабаре появились в Париже оттого, что выбора другого не было. Надо было зарабатывать, выживать. Некоторые занимались этим и до эмиграции, как Рыжиков, хозяин «Эрмитажа». А первое русское кабаре открыл недалеко отсюда, на Монмартре, грек Варонис. Интересно, что это был не цыганский хор, а грузинский – чего в Москве никогда не было и быть не могло. Но дух России, эпохи остался, хотя то же самое сделать уже было невозможно: публика не та, Россия не та. «Яра» здесь не было никогда, и настоящий хор собрать здесь было нельзя. Здесь пели по 10 человек, и из них трое-четверо знали все, «как полагается». Остальные – так, массовка. Их вообще было не так много – тех, кто поют «как полагается», как говорил Володя Поляков. Всего-то было 10-15 знаменитых цыганских фамилий. Хоровых цыган было 200-300 человек, включая бабушек и детей. В хоре «Яра» в разное время было от 20 до 40 человек. Если нужен был большой хор, приглашали русских мужчин. Они переодевались и пели. Самое важное, что когда хор пел, получалась атмосфера как в церкви. Передать это невозможно – можно только вообразить. Но если здесь были люди, готовые тратить деньги на искусство, значит, можно было существовать. Публика была уже другая, за исключением нескольких русских миллионеров, но через несколько лет и это кончилось. Русские кабаре спасли американцы - после войны Париж для них был дешевым городом. Благодаря им разбогатели нищенствовавшие раньше художники. Американцы, конечно, не русские купцы, так что тратили они деньги по-иному. Без русского размаха.

- Кто из старых цыган был в Париже на вашей памяти?
- В 1971-м году, когда я приехал в Париж, уже почти никого не осталось. Настя Полякова умерла в Штатах, Массальский тоже. Был знаменитый Дмитрий Поляков, брат Егора – тоже дирижер в хоре «Яра». Он умер в 40-х годах, а жена его, Ольга, лет двадцать тому назад. Но у них успех был только до войны. А потом все кончилось. Все переменилось. Когда умер Алеша Димитриевич, меня попросили написать о нем статью – как и для книги, я должен был писать не только о нем самом, но и обо всех остальных. Кто из Димитриевичей в 20-е годы мог подумать, что через сорок лет Кессель будет писать о них, как о последних цыганах? И что будет это в Париже! Никто. Ведь последним мог быть Поляков, Массальский, Шишкин. А стал Димитриевич. Ведь в 20-е годы в сложившемся здесь мире русской эмиграции хорошо знали, кто такие Массальский или Полякова. А потом, в 30-х, появилась новая публика, их не знавшая «до». И с этого момента молодые Димитриевичи поют и пляшут в Париже, как никто до них здесь этого не делал. Успех бешеный, невероятный. Они поразили парижскую публику – ведь они были больше похожи на тех цыган из мифологии. Настя Полякова была светской дамой, одетой в черное. Дмитрий Поляков был благородный барин, несмотря на татарскую физиономию. Они знали, как пели век назад. Но что им было делать здесь, в этих ресторанах?

- До революции семья Димитриевичей была известна в России?
- До революции никто в России Димитриевичей не знал. Хотя самый старший брат, Николай, был замечательный танцор, и он работал в «Яре» - это мне Володя Поляков рассказывал. А все остальные были еще детьми до революции. Валя родилась в 1905-м году, Алеша – в 1913-м. Всего в семье их было пять братьев и три или четыре сестры. Самым музыкальным среди них был Иван. Когда они оказались в Европе, то все танцевали и работали в цирке, а Иван играл на гитаре. Все вертелось вокруг Ивана, он делал больше остальных. Алеша был танцором, и если бы не старость, он и продолжал бы танцевать, никогда не запел бы. Конечно, у каждого из них была разная версия своей истории. Я мало что знал, но с русскими общался и часами их записывал. Я работал с Алешей, пока сам не ушел из кабаре. Но Алеша очень часто приходил ко мне домой, и однажды я ему сказал, что собираюсь писать книжку. И предложил ему что-то рассказать для нее. «Как - ты, болгарин? Да кто ты такой, когда ты приехал в Париж, чтоб книжку писать!». И ушел. И вот он как-то провожает меня до дома, идем через мост, и тут он говорит: «Я понял, как ты будешь писать свою книгу. Ты расскажешь, как ты пришел в Париж и познакомился с нами». Неделю он искал, как помочь этому бедному болгарину, который и не цыган, и не русский – никто. И вот, придумал! Надо, чтоб была солидная основа. Это юмор, трагикомическая история, но с Алешей все время так было. А могло бы и сейчас быть: звонит Алеша и приходит с пистолетом на поясе. Но это не ваша новая русская мафия – пистолет не настоящий.

- Как Димитриевичи оказались в Латинской Америке?
- Как и многие другие, они уехали из Франции с началом второй мировой войны. Валя уехала раньше, выйдя замуж за бразильского консула. Валя в Бразилии почти не пела еще и потому, что была замужней дамой и у нее была уже дочь. Потом ее консул умер, да и в Бразилии менялась эпоха. И когда она вернулась в Париж, ей надо было на что-то жить. Они почти не занимались там музыкой – там не было русских заведений и негде было выступать. Алеша, думаю, Аргентину идеализировал. Ведь русского простора Алеша не знал, он уехал совсем ребенком. А в Аргентине – пампы, значит, в ней что-то есть! Когда Юл Бриннер снимался в Аргентине, он пошел к гаучо, пошел с гитарой – петь им русские и цыганские романсы. Принесли мясо, и они сидели всю ночь до утра. Так что в аргентинской пампе есть, может быть, что-то русское, что они нашли в этом просторе. Кстати, в том, что он делает, есть большое аргентинское влияние. Он поет, как поют некоторые певцы танго. И есть много вещей, которые он взял из Латинской Америки. И, слава Богу, получился какой-то уникальный сплав.

- Как Алеша и Валя вернулись? Париж забыл их за двадцать лет?
- Вернулись обратно в 1958 году, сначала Валя из Бразилии, потом Алеша из Аргентины. Пригласила их племянница Соня, дочь Николая Димитриевича, который танцевал в «Яре». Соня была почти того же возраста, что и Валя с Алешей – Николай был старший в семье. И Валя пошла в ансамбль Марка де Лучека, который ей аккомпанировал. А потом уже вернулся Алеша и они, брат и сестра, стали выступать вместе. Марк де Лучек, кстати, помог им очень сильно. Был такой знаменитый ресторан «Гранд Северин», куда Марк взял их петь вместе со своим ансамблем. Марк был совсем молодой и очень красивый. Ему было двадцать лет и вокруг него всегда было много красивых молодых девочек. А Вале и Алеше было уже под 60. В общем, атмосфера была замечательная, и получилось очень здорово. Но это уже не имело ничего общего с тем, что делала семья Димитриевичей в 30-е годы, в эпоху знаменитого ресторана «Пуассон д’Ор». После войны снова изменилась публика! Некоторые, конечно, остались - такие, как Жозеф Кессель, знавший их с двадцатых годов.

- Алеша относился к людям избирательно, но у него ведь было много друзей?
- Очень. Он сам был очень приветливый и симпатичный человек. Конечно, вне профессиональных отношений. Я его знал и с той и с другой стороны. Я четыре года работал с Алешей и Валей, до этого два года с их племянницей, Соней. Может, я делаю себе комплимент, но они сами меня выбрали и знали, кого выбирают. Я так и не понял, почему. Я никогда не был знаменитым гитаристом, как Марк. Может, оттого, что я не начал петь «Ямщика», как приехал сюда, а стал сам писать песни на русские стихи – Эренбурга и прочих? Когда я впервые спел все это в кабаре, они на меня посмотрели, как на сумасшедшего. И через два месяца в какой-то момент Соня Димитриевич сказала: «Эй, иди к нам!». Не могу это объяснить. Когда они кого-то любят, то навсегда. И неважно, цыган ты или иностранец. А когда не любят, то лучше сквозь землю провалиться. Это свой особый мир. Как и Юл Бриннер, я с этого момента стал гражданином мира. В 30-х годах Димитриевичи очень помогли Юлу Бриннеру здесь, в Париже. Когда некуда было пойти, он шел к ним. Когда Юл Бриннер имел возможность записать пластинку в Вене, он пригласил своего друга, Алешу. Я очень люблю эту пластинку и мне нравится, как он поет – чуть-чуть монотонно. но в этом есть своя прелесть. Когда поет, он не расценивает себя слишком всерьез. Но, как и Димитриевич, передает при этом что-то очень существенное. Я так не могу, это как язык масонских жестов. Те, кто работал с ними, это понимают. Когда мы с вами говорим, я чувствую, что сейчас вдруг Алеша войдет и скажет, «Эй, что ты там!». Или Володя Высоцкий сейчас позвонит или постучится в дверь.

- Марина Влади писала о том, как ждал встречи с Алешей Высоцкий.
- Существует устойчивый русский миф о цыганском Париже, литературный образ старой России вообще. Приезжая в Париж впервые, ты разочаровываешься в нем. И тут уже все равно, Высоцкий ты или нет. Володя Поляков мог понять и оценить Высоцкого. Алеша Димитриевич – нет. У Алеши не было такого русского словаря, чтобы понять, в чем же дело. Он мог только почувствовать эти песни. Возможно, благодаря тому, что Алеша не умел читать и писать, у него был бешеный нюх! Алеша Димитриевич не объяснял, почему и кого он любит, а кого - нет. Володю – любил, и Марина Влади хорошо написала об этом. Когда здесь была Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером, мы пошли в «Распутин» слушать Алешу. И она сказала: «Господи, на каком он поет! Давай напишем ему слова!» А Володя говорит: «Оставь, это его язык, русский Алеши Димитриевича!»

- Вам было сложно записывать пластинку с Алешей?
- Да, но это был абсолютно профессиональный подход. Это был не каприз для Алеши, ведь он годами хотел сделать пластинку один, без сестры. Всегда было так: Валя впереди, а позади какой-то маленький Алеша, которому ничего не нравится. Все говно – публика, сестра не то делает, рядом тоже непонятно кто - все у него не так, вечно всем недоволен. И у него были свои способы дать почувствовать, что это именно он. Эдит Пиаф делала по-своему, Алеша – по-другому. Пиаф пела одну песню 50 раз за ночь, а Алеша, которому я аккомпанировал ежедневно, на другой день говорил: «Ты помнишь, что ты вчера сделал не так? Я тебе покажу, как надо». Но каждый день я играл одинаково. Просто он пел по-другому. Он все хотел сделать по-своему. У меня волосы седые с одной стороны из-за Алеши Димитриевича, с другой - из-за Володи Полякова. И с тем и с другим было сложно, почти невозможно работать. Но я очень доволен, что мы сделали это - только благодаря Мише Шемякину, чья была инициатива и деньги. Это был очень красивый жест с его стороны. С Алешей меньше было проблем – ему это было интересно. А с Володей Поляковым важен был документальный момент.

- Алеша больше всего любил петь романсы. Он был доволен аранжировкой?
- Нет. Ведь аранжировки мы делали без него, он о них ничего не знал. Но это уже моя моральная проблема. Ведь он пел «Спускалась ночная прохлада», романсы 19 века, а не крестьянские песни. И надо было, чтобы запись получилась в классическом романтическом стиле – так, как музицировали тогда. Ведь как родились романсы: кто-то играл на пианино, другой брал скрипку, но играли так, как играли Шопена или Шуберта. В 19 веке в России не было никаких оркестров, чтобы аккомпанировать цыганским песням, были только хор и гитара. А потом Давыдов и другие начали петь сольные концерты под аккомпанемент только пианино. И я просто придумал, как бы это могло быть. Взял какие-то интересные вещи из того, что делали здесь в русских кабаре румынские скрипачи – когда играл весь оркестр, но играл чисто. Все это я объяснил Мише Шемякину, который согласился и сказал Алеше. Но объяснить одно, а услышать – совсем другое. И когда Алеша вошел в студию, он увидел, что все музыканты будут играть по нотам. А он всю жизнь работал в кабаре, где все певцы приносят с собой ноты – кроме цыган. Он боялся не аранжировки, а просто не хотел, чтобы музыка была слишком серьезной.

- Ваша пластинка стала очень популярна во Франции, да и в России тоже.
- Когда мы эту пластинку выпустили, нужно было сделать ее «промоушн». Звоню Алеше, говорю, что приедем с парнем, который хочет книгу о Димитриевичах писать. И мы приходим в «Распутин», садимся за стол, выпиваем по стакану и я оставляю Жака Прюзеля с его будущим героем. Валя тоже там. Но друзья Алеши – совсем необязательно друзья Вали. Это нормально, так бывает всегда и везде. А он подошел и к Вале тоже – мол, собираюсь писать книгу. Она в ответ: «Но Кессель уже все написал о нас! Там все написано!». Но все ведь, что написал Кессель о них – две страницы по поводу первой пластинки. А Алеше – все равно. Это ведь особенный мир и особые люди. Конечно же, ему хочется и книгу, и пластинку – это для него ведь делается, для кого же еще. А приведешь к нему человека, он будет дурака валять с ним!

- В 84-м году вы поедете с Алешей на гастроли по Штатам. Там снова другая аудитория, воспитанная на блатных песнях. Они легче для восприятия публикой и удобнее для многочисленных подражателей.
- Концерты в Штатах были плохо организованы, человек, который этим занимался, обманывал нас, и я хотел уйти сразу. Мы делали концерты во всех больших городах – для новых эмигрантов. Выступали втроем: Алеша, моя жена и я. Остались из-за него – ведь мы вытащили его из «Распутина», чтобы сделать эти концерты, его лебединую песню. И мне хотелось, чтобы эта песня была красивой. Алеша даже привез с собой свою любимую девушку, хотел ей показать, что он известен в Америке, что он – звезда. А получилось так: «Вы хотите только песни уличной шпаны? Будет вам шпана». И это было огромное разочарование, было очень обидно. Как можно считать, что самое интересное из того, что он сделал, это – «Гори, гори» и «Мама, я жулика люблю!». Первые два-три концерта он старался петь какие-то романсы, но это не годилось, публика не слушала. А Алеша обожал романсы – как каждый человек, который любит петь. Все остальное его не интересовало. Однажды мы выступали с Алешей Димитриевичем в Вашингтоне, концерт был очень для нас тяжелый – были проблемы с гитарой, да и просто устали. И вот вместе с Галиной и Славой Ростроповичем подходит после концерта батюшка из русской церкви, и говорит: «Знаете, когда Алеша поет, возникает какое-то духовное, священное ощущение». А я ему отвечаю: «Извините, батюшка, я неверующий, но если он так пел со сцены, то когда он садится рядом с гитарой и поет, смотря вам в глаза – вы видите Бога-отца. Поет какой-то незнакомый романс на русском - нерусском своем языке – только для вас он поет». И это, конечно, ничего общего не имеет с «Ямщик, не гони лошадей».

- Алеша ведь любил петь за столом, выбирая своего слушателя.
- Да, и этого ему очень не хватало. И не только ему. Еще Кессель писал в своих «Княжеских ночах» в 1927 году, что все цыгане и русские, работающие в кабаре, в три-четыре утра шли куда-то кушать. И потом пели друг для друга. И тогда только можно было услышать настоящие песни. Это я застал, в 70-х годах еще существовала такая традиция. На одном из таких вечеров я познакомился с Марком де Лучеком. Мы не работали с ним вместе, но какие оркестры делали в 4 часа утра! Мы не напивались, просто пили кофе, кто-то играл и пел – и получалось что-то сумасшедшее. И это Алеша очень любил – петь для того, кто слушал. Ведь все обожали, чтобы было больше гитаристов, громче и пели все вместе. А он пел тихо – ведь романс вещь камерная, его нельзя кричать. Это сам вздох. Самое главное – как ты его споешь. Он любил петь для себя, не на публику, не ради денег. Он говорил: «Я вам спою, как полагается».

- Что говорят, цыгане изменились?
- Нет, это не конец, я не пессимист. На Алешиной пластинке я написал предисловие, где сказал, что на них все не кончается: «Цыганское искусство – невероятный конгломерат, где невозможно почувствовать все нюансы, от которых у вас мурашки по коже бегут…. В эту пластинку вошли 12 русских песен, исполненных цыганом Александром Димитриевичем. Все равно, где он родился, все равно, сколько стран увидели его глаза, и все равно, сколько ему лет. Важно несравнимое мастерство исполнения, аккумулированное в одном человеке, важна неимитируемая возможность трансформировать все, чего он касается, в какую-то логику, которой он не понимает, но чувствует. И если как человек Алеша Димитриевич – один из последних представителей своей эпохи, то как артист – составная часть какой-то цепи. И я не вижу никакой причины говорить о ее конце».
…Вы теперь знаете, кто такой Алеша Димитриевич, но это самое легкое – рассказать о нем. Осталась какая-то безумная симпатия от знакомства с Алешей, они принесли в мою жизнь что-то необъяснимое. Не русское, не цыганское, не аргентинское - «димитриевичское». Мы с Алешей могли не видеться несколько лет, а потом поехать на два месяца в Штаты – и как будто позавчера расстались! Но если вдруг у меня случались какие-то проблемы, то раньше, чем я к Алеше обращался, он уже звонил в дверь. Входит, ставит портфель: «Вот деньги. Машина внизу, кого и куда отвезти?». И это было не раз – и не со мной одним. Не все цыгане поступали так. Это ведь не только помощь – это присутствие. «Я уже здесь. Дайте мне чай, остальное у меня есть».
Вадим Алексеев /Париж - Москва/
***


















много записей здесь

Комментарии

( 2 комментария — Оставить комментарий )
Серж Бобров
31 мар, 2013 02:05 (UTC)
Алёша родился 24 апреля 1913 года, так на его могилке напи
Алёша родился 24 апреля 1913 года, так на его могилке написано. Посмотрите внимательно самое начало д.ф. "Цыган Алёша". http://rusnasledie-nastia-polyakova.blogspot.ru/p/blog-page_7477.html С Уважением Сергей. Очень люблю Алёшу.

Edited at 2013-03-31 02:06 (UTC)
nashenasledie
31 мар, 2013 03:41 (UTC)
да кто ж спорит
Могила Алёши Дмитриевича

думается, у Автора был дальний прицел - сказать заранее, чтобы о 100-летии Алёши вспомнили те, кому положено

а 24 апреля ещё раз отметим!
( 2 комментария — Оставить комментарий )

Профиль

Закат над Кремлем
nashenasledie
НАШЕ НАСЛЕДИЕ

Календарь

Ноябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Метки

Разработано LiveJournal.com
Дизайн Lilia Ahner