НАШЕ НАСЛЕДИЕ (nashenasledie) wrote,
НАШЕ НАСЛЕДИЕ
nashenasledie

ой...


Три фрагмента из книги Дитриха Фишера-Дискау, сегодня умершего.
Через десять дней ему исполнилось бы 87 лет.

***
... Почитаемый всеми зал, в  котором дирижировали Чайковский, Дворжак и Тосканини, стоял на грани разрушения, его должны были продать и срыть с лица земли. Если бы не...

И вот тогдашний президент, скрипач Исаак Стерн, и его ближайший помощник, господин Блум, письменно спросили меня, не согласился бы я без вознаграждения вместе с другими знаменитыми музыкантами принять участие в концерте в пользу Карнеги-холл, причём цены на билеты будут назначены максимально высокие. "Аккомпанировать" мне должен был Владимир Горовиц.
Точно в указанное время мы с Юлией появились в квартире Горовица в восточном районе Нью-Йорка, несколько мрачноватой "пещере", каковой она мне показалась, - в ней преобладали фиолетовый и чёрный цвета. В течение целого часа с нами болтала Ванда, урождённая Тосканини, - до тех пор, пока её муж, набравшись сил в послеобеденном сне, одетый в халат, с кричащим платком в нагрудном кармане, сияя, не вошёл в комнату. После короткого разговора, во время которого Горовиц - словно с большим трудом - всё вспоминал фамилию: "Как его... Вильгельм К... Вильгельм К... Вильгельм Кемпф...", мы прошли "Любовь поэта" без повторов и детальных разборов.
- Я играл эту вещицу сорок лет назад с одной певицей, - прокомментировал Горовиц наш "урок".
На следующий день последовала генеральная репетиция в зале, которая одновременно служила репетицией и для фирмы грамзаписи CBS, готовившейся записывать сам концерт. Мне доставляло немыслимое удовольствие сопровождать Великого; если бы плёнка была записана в тот день, сегодня в наших руках был бы исторический документ. Однако, увы, как всегда бывает в таких случаях, ни одного техника в пределах видимости не наблюдалось. В пустом зале сидел Ленни (Леонард Бернстайн - прим. моё), и по всему было видно, как взволновало его наше исполнение. Следующим вечером зал был заполнен знаменитостями музыкального мира - от Рудольфа Бинга до Юджина Орманди, от Паваротти  до Мэрилин Хорн. Незадолго до начала концерта господин Блум ознакомил меня с новой последовательностью номеров в программе, согласно которой я должен был выйти на подмостки лишь после полуночи, предпоследним.

Кто бы мог тогда себе представить, что мне придётся несколько часов просидеть в тамошней артистической со стенками из папье-маше, а тут же, в непосредственной близости, всё это время будут упражняться музыканты - справа Горовиц, слева Ростропович, сзади Менухин, чуть дальше Исаак Стерн. Вся моя "Любовь поэта", всё моё настроение улетучивались с течением этих долгих часов. Когда дело дошло до нас, в моём распоряжении оставался лишь весьма жиденький голосочек, но я взял Горовица по его просьбе под локоток и, умирая от почтения перед знаменитостью, препроводил его к роялю. Почтеннный  господин потратил слишком много сил на трёхчасовую "разминку", и рука его, вложенная в мою, дрожала. Он то и дело говорил мне:
- I am always with you, I am always with you!
Увы, это его пророчество сбылось не полностью, что вполне отчётливо слышно на пластинке, которую записали как раз в тот вечер. И всё равно, как заклинание, Горовиц повторил и после концерта:
- I was always with you.
Едва мы дошли до бокового выхода со сцены, как к нам подбежали служители зала и вручили ноты для полностью импровизированного заключительного номера с хором и оркестром - "Аллилуи" из "Мессии" Генделя... Несколько измученные солисты стояли у самой рампы; я оказался между Иегуди Менухиным и Мстиславом Ростроповичем. Все пели что есть мочи, включая Ленни и Исаака Стерна, - я никогда в жизни не слышал такого количества фальшивых нот рядом с собой, как в тот раз. В полном изнеможении возвращаясь домой, я встретил Бернстайна: он шёл наверх, а я спускался вниз. Он слегка ухмыльнулся и криком предвосхитил моё замечание:
- I know, I know!
***
Игоря Стравинского, этого великого старца, апологета сокрушительного модерна, я увидел впервые на представлении бузониевского "Доктора Фауста". Предстояло впервые исполнить его кантату "Авраам и Исаак", написанную на древнееврейском. Об этом языке у меня были такие же смутные представления, как и о венгерском при исполнении Кодая. Для того чтобы вколотить себе в голову эту партитуру, замысловатую в ритмическом отношении, написанную в строгом послевеберновском стиле, потребовалось немало времени. Маэстро сообщил из Америки вполне откровенно, что не сможет дирижировать произведением сам, поскольку оно слишком сложно для его мануальной техники. Могу признаться, что я по этому поводу испытал некоторое чувство облегчения, поскольку ни разу не слышал каких-либо эйфорических сообщений об искусстве Стравинского как дирижёра. (...)
Потом маэстро явился собственной персоной вмессте со своим "Эккерманом" - дирижёром Робертом Крафтом. Белые шерстяные носки под галошами Стравинского - это было первое, что я увидел, когда маэстро вылезал из шикарного лимузина.

Ему стоило огромных усилий подняться по семи ступенькам моего дома в Вест-Энде, и каждую ступеньку он считал вслух. Стравинский производил впечатление маленькой, грациозной груды развалин с несокрушимыми амбициями, в том числе амбициями музыкального новатора. На репетиции мы сидели за курительным столом, даже близко не подходя к роялю. Маэтро был очень доволен моими свежеприобретёнными познаниями и сделал лишь несколько замечаний по поводу моего произношения на иврите. Крафт точно тактировал и внимательнейшим образом исправлял все ошибки. А когда в какой-то момент маэстро вмешался, Крафт раздражённо крикнул:
- Shut up.
Прощаясь, Стравинский пошутил:
- Вы знаете, я очень люблю тромбон, именно поэтому у меня сейчас тромбоз.
И многозначительно добавил:
- Я вам очень признателен за то, что вы нашли время для этой работы. Это очень важно для меня и для музыки вообще.
В книге для гостей он не преминул написать: "Моему самому любимому певцу", но это, конечно, было сильным преувеличением.

Стравинский проявлял феноменальную волю к жизни. Он провел много репетиций с оркестром Берлинской филармонии, занимаясь остальными номерами праздничного концерта, который проводился по инициативе тогдашнего руководителя фестиваля Николая Набокова (брата знаменитого писателя). Кантата "Авраам и Исаак", со всеми её внезапными переменами ритма и сложным тактом, прошла без сучка, без задоринки, и Крафт отметил это ещё на концертной эстраде:
- It’s almazing, almazing, no mistake!
Незадолго до выхода на сцену, с колотящимся от волнения сердцем, я был вызван к президенту ФРГ Любке, дабы засвидетельствовать ему своё почтение. Президент говорил на сей раз об огромной стоимости исполнения бриттеновского "Реквиема" в Оттобойрене из-за немыслимого числа участников. Прежде чем я появился у президента, тот в высшей степени тактично спросил у баритона Хайнца Рефусса (...), почему ещё и мне надо участвовать в этом концерте. Фразу президента указанный певец естественно передал мне с нескрываемым злорадством. Приветствуя Стравинского, слушатели в Филармонии почти после каждого номера вставали с мест - маэстро так и светился радостью, поддавшись радужной атмосфере этого во многих отношениях захватывающего концерта. Обнимая меня после выступления, он прокомментировал моё пение следующим образом:
- Ты просто ангел.
***

Я уже рассказывал о том, какую особенную радость испытываю, вникая в концепции Святослава Рихтера. У этого пышущего энергией, иногда по-львиному завораживающего публику русского мать живёт в южной Германии - поэтому его контакты с Западом теснее, чем у других советских музыкантов. С тех пор как французы организовали для него его "собственный" фестиваль, он стал чаще всего выступать во Франции. Рихтер ценит эту страну ещё и за то, что там "молодые люди так красиво кричат", - должен сказать, что я тоже люблю это акустически усиленное и потому более ощутимое выражение успеха.

После длительных переговоров с советскими должностными лицами, бесконечных уточнений, которые по своей сложности напоминали покупку коровы, мы наконец получили возможность выступить с совместными концертами в Советском Союзе. Тогда я и узнал Рихтера как легко ранимого, чувствительного человека, которому, как и его жене Нине Дорлиак, в прошлом знаменитой оперной певице, труднее, чем многим, продираться через все превратности судьбы. В невзрачной жилой башне ему удалось получить две смежные квартиры, сломать стены - так, что это производит теперь впечатление известного размаха и благополучия. Рихтер регулярно устраивал там небольшие выставки живописи и рисунка. Я попал на одну из них, где были выставлены изображения его, ближайших друзей и членов семьи, среди которых мне запомнились ценнейшие рисунки Репина и Кокошки.

Там я встретил вдову незадолго до того умершего композитора Дмитрия Шостаковича и скрипача Гидона Кремера, с которым мы говорили о бедах замкнутой музыкальной жизни в Советском Союзе, стоя перед огромными окнами с великолепным видом на Москву. Когда во время следующей репетиции на фоне той же самой панорамы я спросил Рихтера об истории некоторых домов, которые видны из окна, он с глубокой грустью в голосе ответил:
- Это мало кого у нас интересует...

Чередование уныния и собранности, это специфическое проявление русской души, отличает и Рихтера. Когда мы с ним и с Ниной ехали в одной машине к концертному залу и поравнялись с массами людей, которые, не имея билетов, запрудили всю улицу и не давали  проехать автомобилю, Рихтер от ужаса сжался. Как раз в это время великолепный Большой зал Консерватории ремонтировали, и нам пришлось давать концерт в акустически мало приспособленном помещении, построенном в сталинские времена. Однако это не могло выбить Славу из седла, он играл, как всегда, безупречно. Подчеркну: как всегда, потому что я никогда не слышал у него ни одной фальшивой, ни одной пропущенной ноты.

Игра его обладает какой-то несотворённой, строго очерченной красотой, всякий раз меня ошеломляет, как Рихтеру удаётся расположить в абсолютном единстве отдельные плоскости звучностей. Добавлю, что это происходит и в труднейших условиях акустики огромного средневекового амбара в Туре, в котором песчаный пол убивает в зародыше любой отзвук. Радость Славы, если концерт удался, приобретает буйные формы, его уныние по поводу чуть менее удачного концерта граничит с трагедией. Его поразило в самое сердце, что консервативная ленинградская публика признала концерт с песнями Хуго Вольфа слишком трудным, слишком "современным".

(Фишер-Дискау и Рихтер во время исполнения песен Шуберта.)
Концерты сами по себе были, естественно, не главным для меня впечатлением  во время посещения России.

Бродить в полном одиночестве по Красной площади и наблюдать за "паломниками" из разных частей света, которые со страхом, благоговением и любопытством следят за сменой караула у мавзолея Ленина, за чёрными лимузинами, то и дело въезжающими и выезжающими через кремлёвские ворота, за группами живописно одетых людей из глубинки, - в этом я находил большое удовольствие. Один раз я побывал в Большом театре и подивился из ложи на деревенскую публику в зале, которая не имела ни малейшего представления о предложенном ей "Каменном госте" Даргомыжского.

Я не мог не отметить и боязливой робости ответственных за культуру лиц, которые сидели вместе со мной в ложе, и наводящей скуку рутины, окутавшей дирижёра Марка Эрмлера, у которого, совершенно очевидно, не было ни малейшего желания дирижировать в сотый раз одним и тем же произведением перед неискушённой, случайно попавшей в театр публикой. Я не мог не испытать и воздействия голоса Владимира Атлантова, который исполнял партию Дон Гуана в окружении "середняков" на фоне "модерна" пятидесятых годов.

Все эти впечатления затмило, разумеется, посещение музеев, в особенности ленинградского Эрмитажа, где научная сотрудница, несмотря на мои протесты, очистила рембрандтовский зал от воскресной публики, дабы я в полном одиночестве мог предаваться наслаждению прекрасным. Но я не мог в такой ситуации со спокойной совестью стоять перед "Блудным сыном" или "Данаей". Меня совершенно очаровали желтые фасады дворцов и мосты, форма которых никогда не повторяется, хотя толкотня на улицах несколько охладила пыл.

***
Фишер-Дискау, Рихтер и песни Хуго Вольфа:

Tags: Владимир Атлантов, Горовиц, Память, Рихтер, США, Шостакович, мемуары/письма
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment