НАШЕ НАСЛЕДИЕ (nashenasledie) wrote,
НАШЕ НАСЛЕДИЕ
nashenasledie

Categories:

Алла Николаевна, родная! Дай Вам Бог пережить сегодняшний день!

С днём рождения, любимая!
С потрясающим Юбилеем!
Живите подольше! Просто живите!
Мы Вас нежно любим!




Вот так, 87 лет на сцене, беречь себя и быть преданной Жанру - и окунуться за один вечер чужой злой волей в бездну пошлости, лжи и халтуры... Кроме того, отвратительно и оскорбительно, что на афише нет фамилий Заслуженных артистов России, бессменных, верных концертмейстеров Аллы Николаевны, уважаемых людей, супер-профессионалов: превосходных пианистов и просто любимцев публики и не только московской - Александра Бисерова и Виктора Фридмана, прекрасного гитариста, композитора и певца, питерского любимца Александра Ретюнского... Что это - просто неуважение и снобская небрежность? или означает, что Алла Николаевна петь точно не будет? С другой стороны, на афише не указано Её присутствие - хитро, не подкопаешься. Гадко и подло. Стыдно и больно.


<…> До войны (Первой Мировой) отец пел в Одесской опере, потом в Киевской. У него был необыкновенный баритональный бас. Такого красивого голоса я никогда ни у кого потом не слышала, а мне в жизни довелось услышать многих выдающихся певцов мира. Я помню пение Ф.И.Шаляпина – великолепного, гениального, исключительного – но такого тембра, как у моего отца, у него не было. И это я утверждаю не потому, что речь об отце. В нем было много обаяния! Особенно, когда он специально хотел «обаять» или, как мама говорила, «обаянить» кого-нибудь. Я убеждена: мой отец был человеком, которого судьба отметила своей печатью. Он и вел себя, соответственно, как баловень судьбы, которая дала ему все, чтобы стать большим певцом. Она дала ему шанс покорить мир. Боже мой, как расточительно и даже безразлично он отнесся к ее дару!
У меня сохранились его актерские фотографии: Руслан, Гремин, Иван Сусанин, Мефистофель. Он был прекрасным гримером, сам «делал» лицо своего героя, был придирчив к мельчайшим деталям костюма… Я думаю, что эти его качества перешли ко мне. Так же, как спокойное отношение к славе, к успеху. Он никогда не собирал рецензий, афиш, даже эти, бесценные сейчас для меня, фотографии сохранились чудом. Я тоже за свою творческую жизнь не накопила «архива» своих успехов.
В Париже эстрадная деятельность отца совпала с началом его работы в театре знаменитого Никиты Балиева «Летучая мышь». <…> У него отец выступал с номером «Кудеяр»: «…было двенадцать разбойников, был Кудеяр-атаман, много разбойники пролили крови честных христиан». Огромный, седой, с ненавидящими глазами, опираясь рукой на плечо поводыря, появлялся отец на сцене. Медленно брел до сруба, садился и пел эту балладу. У ног его ютился маленький поводырь. Отец пел по-русски. Он всегда имел огромный, потрясающий успех.
Никита Балиев очень любил отца. Но тот был капризен, и каждый месяц требовал прибавки, хотя Никита платил ему очень хорошо. Балиев бесконечно ему уступал, но однажды не выдержал и отказал: Basta! Отец тут же ушел из театра.
В это время в Париже должен был открыться роскошный бар «Казбек». Хозяином его был, как сейчас помню, некто Трахтенберг. <…>. Он пригласил отца работать у него. Началась подготовка программы. Париж гудел. Трахтенберг выписал из Америки великолепные номера певцов, танцоров. Отец ему заявил: “Я буду петь “Кудеяра”, а пока вы мне поводыря не найдете, эту роль будет исполнять моя девочка!”.
Вот так я приближаюсь к рассказу о моем дебюте. Он без рассказа об отце невозможен. Итак, отец взял меня поводырем. Только на репетицию. Оркестр в ”Казбеке” был в самой глубине; надо было пройти через весь узкий зал между столиками и усадить старца на сруб. Я прекрасно помнила, как это все было у Балиева, и не боялась: вела своего “слепца”, очень осторожно усадила его, сама уселась у его ног, он положил теплую руку мне на голову. Я и сейчас, спустя столько лет, чувствую нежность руки, как бы вносящей меня в эту новую жизнь, которая стала единственной возможной для меня – жизнь артистки.
Видимо, через эту руку переходили в меня какие-то гены истинного творчества, потому что, как только отец кончил балладу, я своим детским голоском вдруг стала выводить “Вечерний звон”. Отец тут же поддержал меня тихонько своим божественным голосом. Мы пошли обратно, а в руках у меня был расписная русская чашка и там пара грошиков, я ими позвякивала, прося подаяние. Трахтенберг прямо с ума сошел: “Дайте мне вашу дочь, я плачу любые деньги! Такого номера нигде нет, и я его хочу!”.
А дома – скандал. Мама ни за что не соглашается, чтобы я пела в баре: “Ребенку надо учиться, а не петь в ночном кабаре в девять лет”. В чем-то она была права. Деньги для нас были понятием чисто условным, ибо, сколько папа ни зарабатывал, он все до грошика тратил, и деньги были всегда нужны из-за того, что отец не думал о завтрашнем дне.
Но мама со своими разумными речами опоздала. Я уже почувствовала вкус успеха, и тут мы с папой были единомышленниками. И победили! <…>
В день открытия в “Казбеке” царило неописуемое волнение. Я, помню, прибежала туда часов в двенадцать дня, и это волнение передалось и мне. Все официанты были в белых черкесках, при газырях. Оживление подготовки к вечеру – оно было непередаваемо. Ажиотаж был вызван сногшибательной рекламой. <…> Все хотели присутствовать на открытии, причем, соглашались сидеть даже на подушках, в связи с занятостью столиков.
Настал вечер. Стали меня одевать в мое рубище, а я еще пострижена была «под горшок», что просто «ложилось» на образ. Отец смотрит на меня так добродушно, насмешливо: «Ты что, волнуешься что ли? Не волнуйся, я же с тобой, и когда мы вместе, таких вторых, как мы, нет».
Говорят, святого огня без волнения быть не может – это неправда. Именно когда ты выходишь уверенным в себе, публика чувствует твою силу. Отец с первых шагов привил мне уверенность в себе, в свое творчество, он как бы перелил в меня часть своей жизненной силы. И случилось это именно тогда, в памятный вечер открытия «Казбека».
…И вот программа началась. Зал был переполнен, настроение было возбужденное, приподнятое. <…> И вот раздались первые аккорды нашего номера. Зал еще гудел. Спокойным шагом вышел отец: в одной руке посох, другая – на моем плече. Все замерли, даже официанты. Хотя кругом много публики, я ничего не боюсь, ведь мы вдвоем. Довела отца до сруба. Он запел. Даже те, кто не знал языка, затаив дыхание, слушали его. Он так пел, что все понимали, о чем он поет. Я представляю себе, что картина была потрясающей: после всех чарльстонов, акробатики, цыганского пения, вдруг слепой старец-богатырь с маленьким, истощенным мальчиком-поводырем. Я в детстве была маленькая, худенькая, бледная, меня даже гримировать не надо было.
При словах «Богу и людям служить», он поднимал руки к небу и разводил их крестом, воздев «незрячие» очи к небу. Зазвучали колокола, я помогла ему встать, раздались бархатные аккорды «Вечернего звона», и я запела. Так мы брели с ним обратно среди моей первой публики, первых зрителей.
Помню, мне было очень хорошо и тепло. Идем мы через зал, и вдруг я вижу, у одной дамы текут «черные» слезы. Она протянула руку и положила в мою чашку с грошиками цветок. Я эту чашку впереди себя несла, «цокая» грошиками. И вдруг все стали мне в чашку деньги бросать. И когда мы до выхода дошли, я «была вся в деньгах» и чего только не было: франки, доллары, фунты… Папа так хохотал, на меня глядя. Вызывали нас много раз, отец номер повторять не стал.
Осыпанная деньгами, я предстала перед мамой. Она так волновалась, сидя у нас в гримерной, что даже в зал не выходила. Когда она увидела меня с этой полной монет чашечкой, то в первую минуту даже закрыла себе рот руками, чтобы не закричать, а потом стала смеяться вместе с нами. Моя милая, добрая мама; она всегда так радовалась нашему успеху. А люди все шли и шли к нам в гримерную, все поздравляли, дарили цветы. Папа оставался: по программе в два часа ночи он должен был исполнять свои романсы и песни. Бар-то был ночной.
И это повторялось все две недели, что мама разрешила мне работать в «Казбеке». Номер имел ошеломляющий успех, многие приезжали специально его смотреть. Наш триумф отмечала пресса. Даже жаль, что папа так равнодушен к рецензиям. Сейчас мне было бы приятно прочитать о том, как нас хвалили тогда.
Так состоялся мой дебют.
Из книги: Алла Баянова. Гори, гори, моя звезда… Мозаика моих воспоминаний. Тамбов. 1994.

Tags: Алла Николаевна Баянова, юбилей
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments